Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам - Эдуард Филатьев

(Большая пауза.)

Мотька. – Это наверняка Маяковский.

Ван-Тигр. – Нет, на этот раз это я».

Маяковский упомянут и в другом месте пьесы, где заключённые заводят разговор об искусстве:

«Ван-Тигр. – Маяковский усилил мышечную силу стиха, но надорвал связь с великой литературой: его митинговым стихом невозможно описывать человека».

Доктором в придуманном Сельвинским концлагере служит некто С.С.Алексеев, генерал японских спецслужб. Он откровенно заявляет Ван-Тигру:

«Доктор. – Маяковского мы довели до самоубийства, а какого-нибудь Лебядкина будем хвалить. Да здравствует Лебядкин! Урра Лебядкину! Гип-гип Лебядкин!..

Ван-Тигр. – Вот выйду отсюда и напишу пьесу обо всём том, что вы мне говорите. Пусть все знают! Вся страна! Все!

Доктор. – А цензура-то и не пропустит, скажет: “у страха глаза велики”. А вам, Иван Сергеевич, жить не дадим. Ясно? Что бы вы ни написали! Хоть “Фауста”. Если воспоёте революцию, будем кричать, что это лакировка и подхалимаж. Ударите по недостаткам – завопим, что поклёп, клевета и чужой голос. Напишите о любви – объявим пошлостью. О текущем моменте – политическая трескотня. Мы выбьем из вас ту поэтическую удаль, без которой нет ни таланта, ни веры – ни-че-го… И заметьте: разоблачить нас не-воз-мож-но! О вкусах не спорят. Мы подойдём к стихам как к статье, а стихи при таком подходе становятся беспомощными и голенькими, как лягушата… Будущее у вас мрачное».

Так писал в пьесе «Ван-Тигр» Сельвинский. А вот что происходило тогда в стране.

15 марта 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила дипломата и писателя Валентина Андреевича Трифонова к высшей мере наказания. В тот же день его расстреляли. Вместе с поэтом Петром Васильевичем Орешиным.

16 марта был арестован давний друг Владимира Маяковского и лефовцев Борис Фёдорович Малкин, возглавлявший с 1918 года Центропечать и участвовавший в записях речей Ленина и других советских руководителей на граммофонные пластинки, а в 1938 году работавший директором издательства «Искусство».

19 марта арестовали поэта Николая Алексеевича Заболоцкого. Ему предъявили обвинение в антисоветской пропаганде.

Следствие по делу Павла Дыбенко тоже продолжалось. Теперь от него (применяя жесточайшие пытки) добивались признаний в участии в военно-фашистском заговоре в РККА и в наркомате лесной промышленности, а также в шпионаже в пользу США. Дыбенко пыток не выдержал и признался во всём, в чём его обвиняли, кроме шпионажа.

В марте 1938 года полпред Советского Союза в Болгарии Фёдор Фёдорович Раскольников получил из наркомата иностранных дел распоряжение вернуться на родину. Предчувствуя, что в этом вызове кроется что-то недоброе, он, как мог, затягивал своё возвращение.

В том же марте вновь арестовали Льва Гумилёва, сына поэтессы Анны Ахматовой, и направили на Беломорканал – рубить лес.

20 марта был расстрелян видный деятель ВЧК-ОГПУ Мартын Иванович Лацис.

А 22 марта Героями Советского Союза стали папанинцы Эрнст Кренкель, Евгений Фёдоров и Пётр Ширшов. Иван Папанин был удостоен этого звания годом раньше.

С этих пор героями страны окончательно стали лётчики и полярники. А Илья Сельвинский, словно не замечая этого, продолжал (вполне по-маяковски) считать, что поэт – это «учитель народа», а самое действенное произведение для обучения людей (согласно словам Сталина, сказанным на встрече с писателями в октябре 1932 года) – пьеса.

Был в стране Советов ещё один человек, который не совсем точно (и даже не совсем правильно) оценил сложившуюся ситуацию. Звали его Николай Ежов.

В наши дни опубликовано достаточно много спецсообще-ний (с докладами о намечаемых арестах, карательных операциях и с протоколами допросов уже арестованных «врагов»), которые Ежов отправлял, а то и лично приносил Сталину с января 1937 года по август 1938-го. Их насчитывается около пятнадцати тысяч, то есть по 26 документов в день, а иногда и больше. Известно также, сколько времени за тот же период Ежов общался со Сталиным – более 850 часов, то есть более полутора часов в день (чаще с вождём встречался только Молотов).

Когда же весной 1938 года нарком принёс вождю список лиц, которых было намечено арестовать (снова включавший Бриков), Сталин наверняка повторил фразу, защищавшую Лили Юрьевну и Осипа Максимовича от репрессий:

«– Не будем трогать жену Маяковского!»

Ежов попытался переубедить Сталина, что тому очень не понравилось. И вождь вполне мог вспомнить слова Ивана Москвина:

«У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: он не умеет останавливаться. И иногда приходится следить за тем, чтобы вовремя его остановить».

Сталину, видимо, стало ясно, что такой момент наступил.

О том, что по этому поводу Иосиф Виссарионович предпринял, документальных свидетельств не сохранилось. Но есть одно событие, которое явно произошло в тот же день, когда вождь начал размышлять, кем можно заменить Ежова: весной 1938 года в Кремль неожиданно был вызван лётчик Валерий Чкалов. В два часа ночи. К Сталину. Чкалов, разумеется, тотчас поехал.

Какого числа это случилось, к сожалению, не известно. Сын Чкалова Игорь Валерьевич впоследствии написал:

«…маме было доподлинно известно, что в начале 1938 года Сталин предложил отцу должность наркома внутренних дел».

О том, как отреагировал заслуженный лётчик на такое неожиданное предложение, написала его дочь Валерия, которая знакомилась с архивами:

«В одной из книг приводится эпизод, когда разговор с вождём закончился тем, что отец встал и так хлопнул дверью, что Поскрёбышев подскочил на стуле. На следующее утро Сталин позвонил отцу и сказал: “Ты давай не обижайся, а приходи. Ты мне нужен!”»

Написать об этом мог только сам Александр Поскрёбышев, секретарь Сталина.

И встречи Сталина с Чкаловым продолжились. Об этом – Игорь Чкалов:

«Пытаясь вручить отцу “топор палача”, ему ставили своего рода ультиматум: “жить или не жить”».

Почувствовав нечто подобное такому «ультиматуму», Валерий Чкалов (с его независимым характером), покидая кабинет вождя, вполне мог «хлопнуть дверью».

Также известно, что 8 апреля 1938 года газеты опубликовали указ о назначении Николая Ежова ещё и наркомом водного транспорта. Это было первым (и весьма серьёзным) предупреждением о том, что «сталинский нарком» тоже может попасть в опалу.