Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам - Эдуард Филатьев

К сожалению, нет никаких документальных свидетельств о том, что говорил Иосиф Сталин, когда Николай Ежов пришёл к нему за указаниями, что именно следует предпринять для того, чтобы вознести Владимира Маяковского на пик всенародной славы. Но вождь наверняка мог сказать что-то по поводу тех многочисленных вопросов, которые возникали в связи с самоубийством поэта. И порекомендовал Ежову с этим разобраться.

Подобные предположения возникают потому, что известен факт: секретарь Π,Κ Николай Ежов тотчас затребовал у НКВД все имевшиеся там документы, которые связаны со смертью стихотворца. Эта папка была Ежовым получена, он передал её своим сослуживцам, и те стали с нею заниматься.

Здесь уместно вспомнить характеристику, которую дал Николаю Ежову Иван Михайлович Москвин, заведывавший до него Организационно-распределительным отделом Π,Κ:

«Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным – он всё сделает».

Так что задание вождя (разобраться с самоубийством Маяковского) команда Ежова принялась выполнять основательно.

Аркадий Ваксберг:

«5 декабря резолюция Сталина – без указания, где и в связи с чем она написана, – появилась в “Правде”. Канонизация Маяковского началась…

В стане Бриков царило ликование…

Ещё до публикации сталинского отзыва она поспешила обрадовать мать и сестёр Маяковского: тогда ещё их отношения считались нормальными.

Без этого письма или – точнее – без этой резолюции те три женщины так и остались бы всего-навсего родственниками забытого поэта с сомнительной политической репутацией, а не лучшего, не талантливейшего… И Триумфальная площадь в Москве не была бы названа его именем, и не появились бы сотни улиц, библиотек, школ и клубов имени Маяковского в разных городах страны, не пролился бы на наследников золотой гонорарный дождь. И вся официальная “история советской литературы” была бы совершенно иной».

Галина Катанян:

«Те немногие одиночки, которые в те годы самоотверженно занимались творчеством Маяковского, оказались заваленными работой. Статьи и исследования, которые до того возвращались с кислыми улыбочками, лежавшие без движения годы, теперь печатали нарасхват. Катанян не успевал писать, я – перепечатывать и развозить рукописи по редакциям.

Так началось посмертное признание Маяковского».

Пропагандистская машина стремительно набрала обороты. Очень скоро Маяковский был официально признан первым стихотворцем страны Советов.

Борис Пастернак высказался об этом так:

«Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он неповинен».

Василий Васильевич Катанян привёл ответную реакцию Лили Брик:

«Она глубоко лично воспринимала обиды, наносимые Маяковскому. И была обижена на Пастернака за “картошку”, хотя со временем внутренне с ним согласилась».

Привёл Катанян и слова Лили Юрьевны, подтверждавшие это её «согласие»:

«Письмо моё помогло, хотя иногда я жалела, что послала его. По обычаям того времени Маяковского начали подавать тенденциозно, однобоко, кастрировали его. Похвала Сталина вызвала кучу фальшивых книг о нём. И этого куцого Маяковского “насильственно внедряли” – в этом Пастернак прав».

Эльза Триоле (в письме, посланном Лили Брик) отозвалась о Пастернаке иначе:

«Я ему не прощаю написанного им о Володе… Будто намину нарвалась. Ежели Володю насаждали, как картошку, то мне не жалко вырвать Пастернака, как сорную траву между грядками с картошкой».