Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам - Эдуард Филатьев

Летом 1936 года в НКВД заканчивали следствие по делу «Троцкистско-зиновьевского объединённого центра». Однако привезённый в Москву Лев Каменев ни в чём не желал сознаваться.

А ведь народный комиссар юстиции РСФСР Николай Крыленко, а вслед за ним и многие другие кремлёвские вожди считали высшим доказательством вины обвиняемого его собственное признание. Высказывание советского прокурора Андрея Вышинского вскоре вообще стало крылатым:

«Признание – царица доказательств».

В воспоминаниях бывшего энкаведешника Александра Орлова рассказывается, как на твёрдость Каменева отреагировал начальник контрразведывательно отдела ГУГБ НКВД СССР Лев Григорьевич Миронов (его настоящие имя, отчество и фамилия – Лейб Гиршевич Каган, не был ли он родственником Лили Брик?):

«Миронов доложил Ягоде, что следствие по делу Каменева зашло в тупик, и предложил, чтобы кто-нибудь из членов ЦК вступил в переговоры с Каменевым от имени Политбюро. Ягода воспротивился этому. Ещё не время, заявил он: сначала надо “как следует вымотать Каменева, изломить его дух”».

Но Сталин, тоже внимательно следивший за ходом следствия, однажды спросил у пришедшего с докладом Миронова, как идут дела. Тот ответил, что Каменев ни в чём не желает признаваться. Вождь спросил:

«– Даже под тяжестью не сознаётся?»

– Под какой тяжестью? – не понял Миронов.

«– А вы знаете, сколько весят наши заводы с машинами, армия с вооружением, весь наш флот? Не говорите мне, что какой-то Розенфельд не сломается под этой тяжестью».

Миронов сразу всё понял. Вернувшись в НКВД, он рассказал Ягоде, как отреагировал на его слова Сталин.

Александр Орлов:

«И пришлю вам в помощь Чертока – обещал Ягода. – Он ему живо рога обломает!..

Черток, молодой человек лет тридцати, представлял собой типичный продукт сталинского воспитания. Невежественный, самодовольный, бессовестный… Мне никогда не приходилось видеть таких наглых глаз, какие были у Чертока. На нижестоящих они глядели с невыразимым презрением. Каменев был для Чертока заурядным беззащитным заключённым, на ком он был волен проявлять свою власть с обычной для него садистской изощрённостью».

Художник-каррикатурист Борис Ефимов в своих воспоминаниях написал не менее точно:

«Леонид Черток. Кто это такой? Вряд ли многие ответят на этот вопрос. Но вот что пишет о нём писатель Анатолий Рыбаков, романы которого, как известно, основаны на достоверных фактах:

“Черток самый страшный следователь в аппарате НКВД, садист и палач, держал арестованного на “конвейере” – по сорок восемь часов без сна и пищи, избивал нещадно, подписывал в его присутствии ордер на арест жены и детей…”»

Александр Орлов:

«Я весь содрогался, – рассказывал мне Миронов, – слыша, что происходит в соседнем кабинете, у Чертока. Он кричал на Каменева: “Да какой из вас большевик! Вы трус, сам Ленин это сказал! В дни Октября вы были штрейкбрехером! После революции метались от одной оппозиции к другой. Что полезного вы сделали для партии? Ничего! Когда настоящие большевики боролись в подполье, вы шлялись по заграничным кафе. Вы просто прихлебатель у партийной кассы и больше никто! Вы должны быть нам благодарны, что вас держат в тюрьме! Если мы вас выпустим, первый встречный комсомолец ухлопает вас на месте! После убийства Кирова на комсомольских собраниях всё время спрашивают: почему Зиновьев и Каменев до сих пор не расстреляны? Вы живёте своим прошлым и воображаете, что вы для нас ещё иконы. Но спросите любого пионера, кто такие Зиновьев и Каменев – и он ответит: враги народа и убийцы Кирова!”

Вот так, по мнению Ягоды, и следовало “изматывать” Каменева и “обламывать ему рога”».

Очень скоро Каменев дал все те «показания», которые от него требовали.

И ещё Сталин предложил чекистам найти бывших офицеров царской охранки, чтобы они уличили «несгибаемых» узников Лубянки в их служении осведомителями в жандармском управлении (этот грех был присущ очень многим революционерам).

Выполняя поручение Сталина, Генрих Ягода вызвал Исаака Вульфовича Штейна, заместителя начальника Секретнополитического отдела НКВД, и приказал ему ознакомиться с архивом охранного отделения царских времён. Об этом впоследствии рассказал всё тот же высокопоставленный энкаведешник Лейб Лазаревич Фельдбин (в отделе кадров НКВД значившийся как Лев Лазаревич Никольский и откликавшийся, когда его называли Александром Михайловичем Орловым).

Забросив все остальные дела, Исаак Штейн углубился в изучение архивных папок.

В воскресенье 26 июля 1936 года был арестован Григорий Сокольников. В тот же день (опросом по телефону) он был исключён из кандидатов в члены ЦК и из партии.

А Илья Сельвинский, продолжая витать в небесах страны «поэтики», записывал на листке настольного календаря:

«27 июля понедельник

3 день шестидневки

Маяковский, открывая поэтике новые пути, катастрофически подорвал все связи с классической поэзией. Творчество его тесно связано с его личностью, поэтому оно существует. Но уже в наследстве выявляется основной его недостаток: нарушение связи с предками. Сейчас задача – выработать более нейтральный, удобный для всех стих, пригодный для повествования и “лирики”».