О бедной сиротке замолвите слово - Карина Демина

Реферат я написала сама. Всего-то сутки в библиотеке, благо там меня знали и относились не в пример спокойнее, нежели мастера. Да и мне там нравилось.

Тишина.

Стеллажи с книгами. Особый запах бумаги и пыли, хотя убирались здесь весьма и весьма тщательно, но запах все равно сохранялся. Уединение и какое-то непередаваемое словами ощущение покоя. Я устроилась за пятнадцатым столом. Если первые четырнадцать располагались в центральном зале, выстроившись в две линии, то пятнадцатый скрывался в махоньком закутке между секциями Эйр-один и Таль-три. Он примыкал вплотную к окну и на первый взгляд казался продолжением подоконника.

На второй, впрочем, тоже.

Правда, этот подоконник в отличие от того, что остался в моей комнате, не сквозил и не пропускал воду, а потому работать за ним было вполне себе комфортно.

Лампа.

Ящики со всякого рода нужными мелочами вроде листов бумаги, карандашей и ручек. Ластики и дырокол. Скрепки. Разноцветные плетеные закладочки и прочие канцелярские радости, которые здесь просто были и не являлись подучетным материалом.

Пять книг и две брошюры.

Лист линованной бумаги – рефераты полагалось писать от руки, в чем имелся определенный смысл, но я, говоря по правде, от этого несколько отвыкла. И, отложив ручку, просто забралась на подоконник.

Снова дождь.

И снег.

И…

– Офелия, надо же, какая встреча… – прозвучало это совсем рядом.

Нет, что за везение.

Или невезение?

Главное, не понять, что делать. Притвориться, что меня здесь нет, или покашливанием дать понять, что, наоборот, я очень даже здесь.

– Ты за мной следишь?

Этот голос вместо варенья на хлеб намазывать можно. Меня аж перекосило от сладости.

– Присматриваю…

– Рай, душка моя… я все прекрасно помню и не собираюсь нарушать договор. Если, конечно, ты… сам хочешь его соблюсти.

Я поерзала, устраиваясь поудобней. Книжечку в руки взяла, кажется, посвященную влиянию ароматов на течение легочных болезней. Редкостный бред, скажу я вам, но упомянуть стоило.

– Слышала, ты отделался от этой блаженной дурочки, навязанной тебе в невесты…

– Не думаешь же, что от любви к тебе?

– Ты разбиваешь мне сердце.

А теперь в ход пошел пафос. Жаль, попкорна под рукой нет. Я прямо-таки вижу эту сцену. Брутальный и холодный он и этакая трепетная дева, прижимающая руки к пышной груди. И оная грудь колышется исключительно от волнения. И чем сильнее колышется, тем мощнее прорастает любовь в суровом мужском сердце. Я прикусила пальцы, чтобы не захихикать.

– С чего вдруг? – то ли грудь колыхалась недостаточно, то ли Рай в принципе обладал иммунитетом к подобного рода действиям, но голос его по-прежнему был холоден. – Мы оба знаем, что сердца у тебя нет.

Здесь я могла бы поспорить. Сердце, аки мышечный орган, имелось у всех особей рода человеческого, но вот выполняло оно сугубо утилитарные функции.

– Рай, ты мог бы и подыграть… с Айзеком неладно.

– Ты знала.

– Знала, но… вчера он меня ударил.

Опа, а это что-то новенькое…

– Не преувеличивай, – а девушке не поверили.

– Я хочу уехать.

– Нет.

– Рай!

– Ты дала согласие. Сама… и была рада… и аванс получила.

– Верну.

– Поздно…

– Рай, ты не можешь…

Да уж, любовный роман получил весьма неожиданный поворот.

– Я многое могу, дорогая моя. К примеру, отправить тебя на окраину королевства. Куда-нибудь в Киддиш-Ах, где тихо, тепло и тоскливо… нет, там есть, конечно, люди, но не сказать, чтобы подходящее общество для такой роковой красавицы…

– Издеваешься?

– Предупреждаю… ты играешь роль до конца, или… – Рай замолчал, позволяя додумать. А потом тихо поинтересовался: – Что случилось на самом деле?

– Айзек…

– Не начинай. Если бы он тебя действительно ударил, ты бы не в библиотеке была, а в клинике, где твое хорошенькое личико собирали бы по частям. Так что не надо…

– Он… он странный… он замолкает и молчит, молчит… потом вдруг начинает смеяться. Вчера спросил, кто я такая… а я… понимаешь, я смотрела на него и понимала, что на самом деле его люблю, – это было сказано с таким удивлением, что я подалась вперед, едва не задев стопку книг. – Рай, все это мило и интересно, но… вы мне всегда были симпатичны… и ты, и твой приятель… Айзек… но чтобы всерьез влюбиться… я не думаю, что вообще способна на такое!

Какое милое признание.

А мне хотелось бы знать, если меня обнаружат, то сразу шею свернут или погодят слегка?

– А вчера… я смотрела и думала, что умру за него… если он попросит, вот прямо на месте возьму и умру. Потом, правда, отпустило…

– И ты испугалась?

А то… я бы тоже испугалась. Прекрасно понимаю Офелию. Мне вот подобная самоотверженность тоже несвойственна, и если бы вдруг взыграло во мне желание немедля душу за кого-то отдать с телом вкупе, я бы… я бы к психиатру обратилась.

Должны же здесь психиатры быть.

– Естественно, я испугалась… а он еще смотрит так, будто знает все, и спрашивает, мол, не хочешь ли на крышу прогуляться. Там закаты диво до чего хороши… закаты… ему всегда было наплевать и на закаты, и на рассветы, и на прочую дребедень романтическую, а тут…

– Успокойся.

– Ты обещал защиту!

– Обещал, значит, защищу…

– Нет! – взвизгнула Офелия. – Я не хочу… я… жизнь дороже… послушай, если надо, я снова выйду замуж… за кого скажете, за того и выйду. Хромой… косой… садист… но я хочу жить! А если останусь рядом с ним, то… я знаю, что умру! Неужели ты настолько меня ненавидишь?

Мне было тоже интересно.

– Я не ненавижу… просто… есть кое-что важнее моих желаний.

И ее, надо полагать.

Долг перед родом и прочая хрень, которая заставляет людей совершать поступки, противоречащие здравому смыслу и инстинкту самосохранения.

– Плевать, я…

– Офелия…

– Нет, пропусти и…

– Уже поздно, Офелия. Я вижу метку…

Рыдающая Офелия обнаружилась за библиотекой. Она устроилась на лавочке, по весне утопавшей в зелени и цвету. Ныне ни зелени, ни цвета не осталось, одни лишь темные палки, ощетинившиеся изрядной длины колючками.