Багряная империя. Книга 3. Пепел кровавой войны - Алекс Маршалл

— Самая большая и красивая лохань, на которую я когда-либо поднималась, и она принадлежит мне вот уже... Сколько, час?

— Больше, — сказал Марото, разделяя разочарование капитана и ничуть ему не удивляясь.

Поначалу казалось, что святой престол готов признать авторитет четверых смертных, вернувшихся к кораблям цепистов вместо папессы, но этот фарс продлился лишь до того момента, когда флот покинул тотанскую гавань. Помня о том ужасе, с которым моряки и кардиналы смотрели на Марото и его спутников, извергнутых из пышущего паром чрева живого корабля, подплывшего прямо к имперской каракке, можно считать большим благословением, что их не сожгли живьем как святотатцев... Но когда это капитан Бань ценила благословения, хоть большие, хоть маленькие? Если бы не блестящее, весьма убедительное представление Марото, выдавшего их за невинных жертв кораблекрушения, которых заставили сыграть роль посланцев безбожного Джекс-Тота, престол мог и не ограничиться простым сожжением. Позднее Марото убедился, что кардиналы Вороненой Цепи плохо знакомы с капитанами кобальтовых, пусть даже и отставными, иначе его друзей казнили бы за компанию с ним самим.

Трудно поверить, что старая вражда не забылась, когда миру угрожает клика бессмертных жрецов с армией монстров, но, может быть, с началом войны все изменится. Если так, то у Звезды есть шанс выжить. После встречи с Ассамблеей вексов Марото легко отбросил прежние обиды. Не то чтобы забыл о том, как София отказалась отпустить Мордолиза и спасти Пурну, или о том, как Хортрэп забросил его на Джекс-Тот, ведь действительно нельзя простить то, что нельзя прощать... Но после того как сам Марото ради собственного спасения просрал всю Звезду, те чужие прегрешения не просто кажутся менее страшными — они превратились чуть ли не в опережающее возмездие.

Или в обычное возмездие, как в случае с Холодным Кобальтом, учитывая, что безрассудное желание Марото снова увидеть Софию, вероятно, привело к гибели ее мужа, а также других людей. Конечно, он не замышлял подобных ужасов, просто, одурев от наркотиков, произнес опрометчивые слова перед своей крысой-демоном, но ведь это так похоже на Марото, не правда ли? Он не собирался отпускать Крохобора и не желал смерти возлюбленному Софии, точно так же как не хотел вступать в сговор с Ассамблеей вексов, но что случилось, то случилось... как всегда.

А когда София не смогла с помощью магии остановить кровотечение у Пурны, Марото немедленно обвинил ее в убийстве и поклялся жестоко отомстить при первой возможности... как всегда. Если глупо и эгоистично поступает кто-то другой — это ведь совсем другое дело, правда, Трусливый? Возможно, захоти София сильно-пресильно, ей бы удалось спасти Пурну, но, если бы Марото должным образом защищал свою протеже, она бы вообще не получила рану. Ее кровь вовсе не на руках Софии, а на его руках. Так же, как и кровь мужа Софии, и других жителей деревни, и... ну да, правильно — и всех остальных обитателей драной Звезды, если не забывать, какую силу готова натравить на них Ассамблея вексов.

Можно подумать, это самое худшее — знать, что обрек свою расу на уничтожение только ради того, чтобы купить себе еще дешевой еды, дрянного пойла и потных женщин, перед тем как опустится занавес? Но еще горше этой глобальной вины позорное малодушие, с каким он уклонился от откровенного разговора с Софией, когда еще оставалась такая возможность. Он должен был, глядя ей прямо в глаза, признаться, как все, по его мнению, произошло... Фактически он сам и убил ее близких, но мог бы, по крайней мере, рассказать ей правду. А он лишь сидел на заднице, наблюдая, как София уходит в темноту, и убеждал себя, что необходимо время, чтобы все это переварить; вот он выспится, а утром сделает все как надо.

Он каждый раз убеждал себя, что все сделает как надо, но утром. Соплеменники прозвали его Трусливым, потому что в клане Рогатых Волков знают, каков он на самом деле, а не каким старается себя показать. Возможно, он больше никогда не увидит Софию, оставив ее без важнейшего подарка из всех, что мог бы предложить, — примирения с самым тяжелым горем в ее жизни.

Если только Хортрэп ей еще не рассказал. Перед тем как Марото занесло на Джекс-Тот, он проговорился колдуну. Что, если тот, вернувшись в лагерь, все выложил Софии?

Это было бы жестоко, но в глубине души он надеялся, что Хортрэп действительно выдал его тайну. София имеет право узнать, кто виноват в ее утрате, и не важно от кого. Ей не нужна была любовь Марото, но, возможно, приняв на себя ее ненависть, он поможет справиться с горем. Многие люди отравлены ненавистью, но Марото на своем опыте убедился, что она, по крайней мере, заставляет вставать с постели по утрам.

Взять, к примеру, Хортрэпа. Старого засранца Хортрэпа. Марото никогда не сомневался, что этот колдун — самое отвратительное дерьмо, когда-либо вываливавшееся из задницы Изначальной Тьмы, но, драть его мать, с друзьями так поступать нельзя! По милости колдуна Марото очутился на Джекс-Тоте, в объятиях покрытых тараканами жрецов из Ассамблеи вексов, и вся эта хрень в конце концов стала для него звоночком. Теперь, зная голую правду о Хватальщике, он уже сомневается, есть ли на Звезде монстр пострашнее, и никто в большей степени не заслужил медленной, мучительной смерти от руки Марото, чем...

Но каждый раз, когда он распалял себя мечтой о смерти злобного подонка, вспоминалось вдруг, как они с Хортрэпом сиживали вместе в десятках крепостей, в сотнях таверн, делились выпивкой и куревом, песнями и шутками. О том, как в катакомбах Обеля Марото свалился в водоем, кишащий лягушками-гоблинами, и тут бы ему и кирдык, если бы Хватальщик не нырнул и не спас. О том, что никто, кроме Хортрэпа, не смеялся, когда Марото пародировал других Негодяев, в особенности Феннека, хотя он и сам понимал, что получается не слишком удачно.

Ух, какая же это нелегкая работа — ненавидеть старых друзей, даже если они этого заслуживают. Лучше смотреть вперед, чем оглядываться назад, и заботиться о своей новой шайке куда важней, чем взвинчивать себя обидой на призраков прошлого. Марото попытался отыскать с высоты «вороньего гнезда» Ники Хюн или Донг Вона среди фигур, снующих по палубе. Сделать это было бы проще, если бы им оставили их лохмотья, но едва цеписты отремонтировали судно, которое Бань заранее окрестила «Императрицей воров», как Марото и его команду заставили переодеться. Балахоны кающихся грешников хуже продувались ветром, чем рубашки моряков, и кожа от них зудела больше, чем от сплетенных из водорослей жилетов, но, по крайней мере, Марото всегда хорошо смотрелся в черном, а еще этот наряд придавал правдоподобия ночной игре в плохого монаха — и в совсем плохую монахиню, которую придумала капитан Бань. Зная, как она любит поправлять его, Марото показал на берег и спросил:

— Это Зимний дворец, да? Красивые башенки.

— Что? — Бань наконец-то перевела взгляд с грустной картины внизу на отеанский берег. — Нет, не Зимний, а Осенний. Видишь клены в верхнем саду?

Марото прищурился, вглядываясь в скалистый берег и сад перед величественным дворцом, заслонившим весь горизонт, но с такого расстояния невозможно было хотя бы рассмотреть силуэты деревьев, не говоря уже о том, чтобы определить их породу.