Христианство и страх - Оскар Пфистер

Невроз навязчивых состояний, под которым мы, разумеется, понимаем невроз индивидуальный, отличается явной бессмысленностью содержания и неразумностью создаваемых симптомов. Логическими аргументами на него не повлиять. Можно упрекнуть человека, охваченного навязчивым желанием мыть руки, в том, что с точки зрения гигиены и эстетики он ведет себя глупо, но на него это не произведет никакого впечатления, – как и на того, кто должен исполнить бессмысленный постгипнотический приказ. Неважно, считает ли он свои действия добровольными или продиктованными неизвестной силой. Наш пекарь, который верил, что стал виновным в смерти человека, хотя точно знал, что в этом нет его вины, находился под влиянием бессознательного: в нем таилось желание смерти отцу, сочтенное грехом, и подсознание выражало себя в форме навязчивости. Точно так же наказание себя проходит искаженно, и цель навязчивого мытья рук – очищение души, преодоление страха, рожденного чувством вины, которое, однако, происходит только символически.

Католическая догма, включая доктрину о таинствах и ее применение в культе, несомненно иррациональна. То, что хлеб и вино по сути представляют собой плоть и кровь Христову, постороннему кажется по меньшей мере бессмысленным. То, что Христа нужно принять в уста свои и в чрево свое, звучит для него безумно – как порождение духовной болезни. Он не понимает, почему приписывание Христу единой воли вместо двух разделенных есть преступление, караемое смертью, хотя ложным может оказаться и то, и другое. В Евангелии от Иоанна Иисус ясно и точно провозгласил, что учеников Его узнают по любви, исполненной веры и желания помочь, а не по преклонению перед догмами, символическими действиями и инстанциями. И потому христианин, не исповедующий католичество, не поймет, зачем оказывать догме столь огромное внимание. Глубинная психология раскроет эту загадку. Католик, стремясь доказать правоту своего понимания, обращается к сверхъестественным откровениям из потустороннего мира, к библейским словам, толкование которых некатолику кажется ложным, внушенным, иррациональным. Тот, кто познал психологию религии и знаком с теорией неврологии, выведет все эти догмы из глубинного, из того, что лежит по ту сторону сознания – из бессознательного, – и упрекнет католиков в ложной проекции подсознательной душевной жизни на внешнюю реальность и в ложной метафизике.

Если коснуться религиозных переживаний и теорий душевнобольных людей, никто не усомнится в праве психолога раскрыть и бессознательные мотивы, и причины их возникновения, и их становление. И кто тогда осмелится запретить объективно изучать религиозные представления нормальных людей в языческих и христианских странах? Но, к сожалению, такая работа выйдет далеко за рамки нашей книги. Нам пришлось бы выбрать религиозно-исторический подход и охватить великое множество примитивных и высоких религий, в которых высшей точкой благочестия считается теофагия – будь у нее облик тотема, облатки или иной. Мы должны были бы показать, сколь значительную роль для многих невротиков играет поглощение – то же выпивание капель собственной крови при вступлении в кровную дружбу, – и привлечь психологию единения, проявленную в жертвенных ритуалах в том же иудаизме. Это потребовало бы обширной и тщательной работы, в которой потребовался бы и опыт глубинной психологии, и понимание религий. Но только этот трудный способ сможет ясно отразить то, сколь глубоко проникнута чувствами сакральная трапеза.