Христианство и страх - Оскар Пфистер

Однако должны быть и некие общие принципы христианского благочестия. Какие? Принадлежность к Церкви Христовой? Нет, ибо существуют различные христианские церкви, и Готфрид Арнольд обнаружил более подлинное христианство за пределами церквей. Усердие к догматам? Нет: Иисус страдал бы в камерах пыток и перед кострами всех тех несчастных, которых, несмотря на их горячую любовь к Нему, замучили, оправдавшись Евангелиями. Любовь ко Христу? И это не подходит: чувственная любовь мистически настроенных монахинь заставила их опуститься до безнравственной эротики. Воззвания к Господу? Нет: вспомним слова самого Иисуса (Мф. 7:21). Да, призыв имени Иисуса как магического средства, например, для исцеления больных – это тоже не отличительный признак христианства.

Христианское благочестие – это прежде всего то, для которого «главная заповедь» Иисуса, вместе с его любящей верой, которая совпадает с верующей любовью, являются жизненной доминантой и путеводной нитью. Простые слова Песталоцци содержат более глубокую истину, чем учебник религиозной философии: «Вера – это любовь, а там, где есть любовь, там среди нас алтарь Божий». «Для людей любовь является единственным истинным богослужением, только из нее произрастает истинная вера людей»^[930]. То, что для понимаемой так, как это делал Иисус, любви является неважным, не имеет ничего общего с его верой. Очевидно, что это благочестие, воплощенное в полной мере лишь в самом Иисусе Христе, следует воспринимать гораздо шире, чем сформулировано в христианских символах веры. И более того: иногда кто-то, кто прямо не ссылается на Христа, имеет право называться христианином и недалек от Царствия Божьего, как отмечает Цвингли с потрясающим великодушием (оно тоже составляет суть любви и истинного христианства). А какой-нибудь почитатель Христа, который с фанатичным гневом обожествляет догмы и превращает их в фетиш, а любовь попирает ногами, невероятно далек от христианства и стоит на пороге ада. Павел, отец христианской догматики, возможно, чувствует угрожающую беду, подчеркивая в 1 Кор. 13:2: «Если имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто». Повторяем, что сам Христос в своей живой полноте – единственный определяющий комментарий к Его благочестию. По нему, а не догмам и заученным понятиям, нужно мерить христианскую набожность.

О том, что вера и любовь в христианстве неотделимы, что их всегда и везде нужно рассматривать как одно и то же, только с разных точек зрения, насколько я знаю, никогда не было говорили учебники богословия. Мы встретим эти слова только у христианского этика Г. Харлесса: «Вера, которая принимает пророчество Царства Божьего, есть и любовь»^[931]. «Любовь – не дополнение к вере. Истинная вера есть любовь, истинная любовь есть вера. По форме – это вера, в которой божественная любовь склоняется перед грешником. А вера есть любовь, ибо Бог стремится открыться нам в облике обетования о милости. Вера – это тело любви, земное, но и созданное Богом. Любовь – душа этого тела. Без веры небесная любовь не существует на земле. Без любви вера не может жить на небе»^[932]. Подобного мнения придерживается Бруннер.