Христианство и страх - Оскар Пфистер

Павла разрывала страшная борьба между ненавистью ко Христу и стремлением к Нему. Он не мог принять решение своими силами, и его подсознание, как часто происходит в таких случаях, решило за него.

Бультман, отрицая предшествующую внутреннюю борьбу (там же, с. 1002), во вред своим же аргументам не обращает внимания на психологию галлюцинаций^[294].

Неслучайно явление Христа происходит перед Дамаском – цветущим городом, который – я говорю о зрительном восприятии – открывался прибывающему с юга путешественнику как оазис, чудо творения, скрытое в изящной зелени. И в эту сцену мирной красоты – не важно, воспринимал он ее сознательно или нет, – Павел должен был принести страх, насилие и грубую жестокость; ему приказали отрывать отцов семей от их близких и мучить людей, которых нельзя было упрекнуть ни в чем, кроме их веры во Христа. Напряжение достигло высшей точки и разрядилось в явлении Христа (1 Кор. 15:8) – это понятно каждому, кто занимается процессами такого рода и их законами. Невротический характер переживания подчеркивает последующая слепота при открытых глазах (Деян. 9:8) и ее психотерапевтическое исцеление^[295].

Поэтому я, в отличие от Дейсмана^[296], Бультмана и Кюммеля, считаю, что явление Христа святому Павлу прекрасно постижимо с психологической точки зрения. Чтобы показать это, рассмотрим характер обращения и те выводы, которые из него сделал Павел:

1. Не земной Иисус, а именно небесный Христос одолевает своего врага, явившись у Дамаска. Не человек Иисус, а сверхчеловеческая сущность обращается к Павлу и открывается ему, причем без какого-либо посредника. Эта прямая связь уменьшает интерес к земному Христу (Гал. 1:16). Но нельзя упускать из виду, как это обычно происходит, что Павел неизбежно должен был связать все, что знал о прежнем враге, с небесной фигурой, повергшей его на землю у Дамаска.

2. Обращение субъективно характеризуется как действие Христа, а не самого обращенного. Павел говорит, что это не он обратился по пути в Дамаск и в самом городе – это Христос его обратил без малейшего содействия, а по сути, и вопреки поведению человека, обретшего милость.

3. Встреча с воскресшим Христом переживается как милость Божья, дарованная грешнику. Значит, она основана на свободном решении Бога и равно так же на Его любви (Гал. 1:15: «Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью своею, благоволил открыть во мне Сына Своего…»).

4. Не закон дает ему новую жизнь, а милосердие Божье и неразрывно связанная с ним благодать Господа Иисуса Христа.

5. Прорыв вытесненного стремления ко Христу и преображение желания в душевное приобретение, способное наградить его неуклонно возрастающим блаженством, породили видение, успокоив страх Павла, втянутого в иудейский коллективный невроз (фарисейство), намного сильнее, чем соблюдение закона; по этой причине любовь и вошла в центр его религии и жизни.

В этих словах мы видим ростки некоторых важнейших идей Павла и его посланий; но следует избежать ошибки, когда все учение Павла в полной мере производят только из обращения. Его религиозное развитие, как и осмысление, продолжались. При этом нельзя забывать, что сама мыслительная переработка (рационализация) религиозных впечатлений снова ведет к религиозным переживаниям. Нет жесткого разделения религии и доктрины. Богослов нашего времени, изучая элементы доктрины Павла, может остаться равнодушным; но для апостола те же темы часто были целостным переживанием набожности, дарующей ему высшее счастье, и не могли не казаться ему святыми. С психологической точки зрения мы поймем этот процесс благодаря открытиям, которые уже сделали, когда рассматривали интеллектуализацию страха и рационализацию.

Мы слишком мало знаем о внутренней жизни Павла, чтобы пролить свет на детали развития его религиозных взглядов и учения. Можно сказать, что следует рассмотреть еще разные религиозные идеи, сформировавшие часть памяти апостола и непременно нашедшие место в его развитии: это позднеиудейская эсхатология, раввинистическая библейская экзегеза, традиционные изречения Иисуса, эллинистическая вера в полубога, умершего и, по некоторым версиям, вознесшегося на небо (Адонис)^[297], а также изречения Варнавы, давнего друга и спутника Павла…

Но мы допустим ошибку, если сочтем полностью заимствованными те идеи Павла, которые похожи на иудейские или эллинистические; еще большей ошибкой будет считать их итогом «приспособленчества», призванного сделать новую веру понятной для чужаков. Рационализация, которая не была порождена сознательным мышлением и которая, как бы парадоксально это ни звучало, тотчас же вела к иррационализации воображаемого элемента в переживаемой религии, – это творческое достижение высшего уровня, хотя было бы слишком смело согласиться с Альбертом Швейцером и прославить Павла как «ангела-хранителя христианского мышления»^[298].

Отношение Павла к небесному Христу со временем претерпело ряд изменений. Если на пути в Дамаск Христос все еще вызывал tremendus – от страха Павел упал на землю, – то после того, как возникла вера в Мессию, отдавшего себя на распятие из послушания и любви, трепет превратился в околдованность, fascinosus, в прекрасный свет, который по слову Бога-Творца воссиял из тьмы (2 Кор. 4:6); Христос стал объектом любви. Вера во Христа развивалась, крепла и усиливалась в двух направлениях. Их можно описать в психологических терминах – которыми, стоит признать, часто злоупотребляют, поэтому их нужно формулировать четко, – как «экстравертное» и «интровертное». В одном случае, который соответствует иудейскому образу мыслей, Христос Мессия противостоит апостолу как внешний объект; в другом, который напоминает суть мистериальных религий, практикуемых в эллинистическом и восточном мире, достигается мистицизм, который мы можем описать как процесс воплощения, как интроекцию Христа в субъект религии («Живет во мне Христос», Гал. 2:20) и одновременную «инъекцию» собственного «Я» во Христа («быть во Христе»^[299]). Набожный человек становится с Христом единым целым; и объект религии порою тянется к субъекту; а в других случаях субъект сливается с объектом («И уже не я живу, но живет во мне Христос», Гал. 2:20). Субъект и объект в мистическом акте становятся едины; но в сознание тотчас же входит дуализм. До полной деперсонализации, при которой исчезает «Я», и до полной дереализации, которая характеризуется отрицанием внешнего объекта – Христа, дело доходит только в экстатические моменты. Христианский мистицизм святого Павла основан на любви, всегда включающей в себя отношения субъекта и объекта; для Павла это предотвращает полное отождествление с божеством, нуменом: сам субъект не становится Христом. В эллинистических и восточных мистериальных религиях такое отождествление, напротив, распространено.