Христианство и страх - Оскар Пфистер

Эти меры неизбежно снижали страх. Люди снова стали чадами Божиими, к Богу их вел Христос и справлялся с этим прекрасно, а потому Дева Мария и весь ряд небесных и земных посредников стали излишними и даже начали мешать. Святые, Католическая Церковь как инстанция, распределяющая спасение; римские папы, епископы и священники, отчасти даже магия таинств, преклонение перед Римом и многие из его базовых догм – реформаторы и их последователи скинули все это как тяжелую ношу, и ощутили себя невероятно свободными. Цвингли, Лютер и Кальвин в целом для себя покончили с католическим неврозом навязчивого страха и растворением в безликой толпе. Они заново открыли благочестивую личность и завоевали свободу в религиозной мысли.

Но и избавление от страха, и преодоление его последствий осталось в определенных границах. Границы эти были подвижны и в дальнейшем то сужались, то ширились. Реформаторы принесли религиозную свободу, но не всем. Они были очень далеки от главных принципов свободы совести и веры. Просвещение, идеализм и старый религиозный либерализм очень заблуждались, когда восхваляли их за претворение этих идей^[828], ибо они лишь посеяли семена в землю человечества. Лютер в Вормсе стал протестантским героем свободы, «ибо ему казалось, что идти против совести опасно и бесчестно», и он смело объявил: «Вера и неверие – вопрос личной совести каждого!», но позднее сам нарушил эти принципы, когда не только основал свою ортодоксию на Библии, но и приписал земным властям тот авторитет, каким наделяла лишь Церковь. Ни для Лютера, ни для Кальвина независимая совесть не составила всей сферы жизни^[829]. Буллингер, последователь Кальвина, пишет: «Совесть – вечное прикрытие для лицемеров и тех, кто хочет скрыть свои пороки». Так Реформация совершила лишь относительное и ограниченное освобождение.

Это связано с тем, что в результате вытеснений и ограничений, свойственных и отважным реформаторам, христианская любовь не могла развиться в них полностью. Немало благочестивых людей стонали под гнетом догматизма и принуждения в церквях реформистов «и чувствовали, что в них нет настоящей любви»^[830] (Агрикола^[831], Кастеллио^[832], Цуркинден и другие).

«Позднее для многих неопротестантов всемогущая любовь стала всей сущностью Бога; у реформаторов она такой роли не играла»^[833], и любви к людям у Кальвина и Лютера было опасно мало. Реформация никоим образом не восстановила полную христианскую любовь к Богу и братьям своим, которую Иисус считал главной и исключительно важной. Это была роковая ошибка. Но психологически это было неизбежно. Потому и страх удалось одолеть лишь частично, а на место его неизбежно пришли пронизанные страхом навязчивые идеи. Реформаторы сделали Бога единственной движущей силой, устранив эту возможность у людей, и теперь за такое обесценивание обрушилась кара. Веру сочли действием воли Божией, и в сравнении с ней человеческая любовь потеряла любую ценность. То была катастрофа: с любви, которую Христос считал необходимой, акцент сместился на веру, и этот перенос сохранился и в дальнейшем.

Мы видели, как милость Божия, особенно у Кальвина, омрачилась страшным учением об осуждении на вечные муки. Лютер и Цвингли вырвали часть губительного жала, создав доктрину о предопределении^[834] (оно для них значило примерно то же самое, что для Кальвина – отверженность). Лютер выстроил учение о «скрытом Боге», о крещении и о спасительной силе принятия Христа и Его слова через любовь. Цвингли устранил предрассудки в понимании божественной благодати и учил тому, что Бог милостив даже к благочестивым язычникам и некрещеным детям. Кальвин гораздо сильней уповал на ужасы предопределения и тем усилил угрозу страха до невероятных масштабов – и оставалось лишь вытеснять этот страх через непрерывное предание себя Богу. Вытеснение страха стало для него поистине биологической необходимостью, которая для него и ему подобных была высшей обязанностью и привилегией, в то время как другие, не имевшие для страха подобных причин, воспринимали и на сегодняшний день воспринимают его учение как невыносимое бремя и тяжелейшую ношу.

Доктрина о том, что спасение зависит от одной только веры, глубока и, при правильном понимании, верна с точки зрения теории страха. Но она таит и смертельные опасности. Неврозы навязчивых состояний с легкостью исказили идею веры. Изначально призванная стать единым целым из любящей веры и верящей любви, она трансформировалась в интеллектуализированную структуру, притязавшую на монополию ортодоксии. Такая система могла обуздать страх только там, где личность растворялась в безликой толпе. Любовь, самый важный ее элемент, сохранялась для горстки и проецировалась только на Бога; форма ее в какой-то мере облекалась в любовь к Богу, которую испытывали верующие, считавшие себя избранными. Но как бесконечно далека эта окоченевшая страшная вера, эта старопротестантская ортодоксия, от главной заповеди Иисуса! От любви к ближнему не осталось почти ничего. Все зависело от веры, та была даром с неба, и сами люди для ее обретения сделать ничего не могли. Дела не могли принести спасения – решала только вера в смысле согласия с догмами. Поистине, нет ничего удивительного в том, что любое проявление женского начала, не только культ Марии, но и все мягкое и нежное, и даже любая форма решительной мужской любви должна была зачахнуть, а поскольку любой невроз разрастается, когда усиливает себя сам, суровые и навязчиво-невротические черты религии должны были поглотить более чувственные душевные порывы. Иисус неустанно направлял религиозное чувство – иными словами, любовь к Богу, действующую в тех, кто слышал Его проповеди, – к нравственным свершениям; он провозгласил, что деятельная любовь к ближнему и была подтверждением истинного ученичества и спасения для тех, кто принял веру в Бога как Небесного Отца. Ортодоксальное благочестие, напротив, выпило из любви к ближнему все жизненные соки, оставив лишь заботу о единоверцах, и вера в догмы, напитанная чувствами, обрела власть над силами души и духа.