Скелет за шкафом. Парижский паркур (сборник) - Юлия Кузнецова

– Я понимаю, – начала я очередную дурацкую фразу согласно принципам «активного слушанья», – это ЧП может повлиять на то, останешься ты в университете или нет…

– Лилия сказала, что не останусь, – заметила Варя, застучав ножом по доске.

– Понимаю, Лилия имела с тобой разговор после ЧП.

– Она не имела разговор! – взорвалась Варя и швырнула тарелку в раковину. – Она ворвалась сюда в шесть утра с криками, разбудила брата и сестер, носилась, как фурия, обзывалась! Ну забрала бы у меня ключ от кафедры, и все. Чего орать-то?

– Ты расстроилась, что твой брат и сестры были разбужены.

«До чего же идиотски звучит это «активное слушание», – подумала я, – но какая действенная штука!»

– А ты бы не расстроилась? Они испугались все. А Лилия стоит и орет: «Это ты пустила преступника! Это ты дала ключ!» А как я могла пустить на кафедру каких-то поджигателей, когда я всю ночь была тут! У меня два свидетеля.

Варя кивнула на кухонную дверь, за которой слышалась какая-то возня. «Алиби», – отметила я. Варя вздохнула, сняла фартук и села рядом со мной. Опустила голову на руки.

Ее сестры осторожно вошли на кухню.

– А можно нам хоть пирожное? – прошептала одна, боязливо глянув на Варю. – Ну то, что тебе тогда подружка привезла.

– Только не крошите, – кивнула Варя.

Сестры достали из холодильника продолговатую белую коробку и открыли крышку. Внутри, прижавшись друг к другу, лежали два «наполеона».

Сестры взвизгнули, вытащили пирожные и умчались прочь.

Варя послюнила палец и собрала крошечные хлопья слоеного теста со дна коробки.

– Необычные, – сказала она, – из какой-то кофейни. Крем такой воздушный в них. Анжелка меня угостила. У нее есть деньги на это. А у меня нет.

– Слушай, Варя, – сказала я, устав от «активного слушания», – а сколько тебе надо денег, чтобы быть счастливой?

– Шестьдесят тысяч рублей.

– Почему столько?

– Мне остался последний год. 12 месяцев. Я бы платила соседке снизу пять тысяч рублей в месяц, и она помогала бы мне с сестрами и братом. На еду моей стипендии и зарплаты уборщицкой хватает. Так что я бы спокойно доучилась и пошла бы работать. Переводчиком.

– Это мое пирожное! – послышался крик из комнаты, – отдай!

Варя со вздохом поднялась с места.

– Я пойду, – сказала я, – а то стемнело уже… спасибо тебе.

– Не за что. Это считается занятием?

– Не совсем. Вот если ты рисунки брата покажешь…

Вообще-то я шутила. Но лицо у Вари стало настороженным.

– Давай-ка в другой раз?

Она подошла к окну и нервно оборвала стрелки лука.

– Почему?

– Он… он спит.

Не глядя на меня, Варя принялась рвать зеленые стрелки на мелкие кусочки.

– А это – мое пирожное! – услышала я в комнате мужской голос. – Отдайте!

– А по-моему… – начала я.

– Он спит! – перебила меня Варя, бросив лук в миску с винегретом и закрыв крышкой кастрюлю с овощами, – слушай, можешь просьбу выполнить? Вот тут у меня крошки остались от хлеба… и еще немного пшена. Высыпь, пожалуйста, в кормушку? Она у подъезда висит.

«Кормушка», – вздрогнула я и вспомнила про джип. Еще и стемнело. Я снова глянула в окно и обнаружила, что Останкинская башня светится в темноте. Зажглись окна-глазки, а самую широкую часть башни, там, где ресторан, опоясала улыбка света. Мне показалось: башня мне подмигивает.

И тут… на меня снизошло озарение. Варя уже вышла в прихожую. Тогда я аккуратно положила свою тетрадку прямо на закрытую кастрюлю с овощами.

– Иду, Варя, уже иду!

Я спустилась в подъезд, но выходить не стала. Прислонилась к холодной стене спиной и принялась ждать. Минута, другая. Лифт дернулся, поехал. Потом снова спустился вниз.

Из лифта выскочила Тамара с тетрадкой в руках.

– Ты здесь? – с облегчением сказала она. – Держи, ты забыла!

– Спасибо, – поблагодарила я. – Больше ничего сказать не хочешь?

– Ну, извини, – буркнула она, разворачиваясь к лифту.

– Погоди, Тома! На самом деле мне даже понравилось, как вы меня захватили. Это было почти… профессионально.

– А ты откуда знаешь, как профессионалы захватывают?

– Да попала в прошлом году в одну передрягу…

Я сунула тетрадь в рюкзак и направилась к выходу.

– Какую передрягу?

– Пришлось кое-что расследовать.

– По-настоящему?

– Ага. Я спасла одного мальчишку. Мальчишки, они такие… их все время спасать надо. Вы ведь тоже хотели меня припугнуть, чтобы я к брату вашему не совалась?

– Мы думали, ты – Лилия, – призналась девочка, – хотя можно было догадаться. Она же в пальто приходила.

– Она разве сунулась к Сене? – удивилась я. – Как я поняла, она на Варю кричала.

– Нет, на Сеньку, – покачала головой Тамара, – она к нему ворвалась и принялась раскидывать его рисунки. А он как раз новый комикс рисовал. Так она порвала его альбом!

«Бедняга Сенька, – подумала я, – попробовал бы кто-нибудь порвать мой альбом».

– А еще она его схватила за шиворот и принялась трясти!

Даже в тусклом освещении подъезда было видно, что у Тамары глаза блестят от слез. Я приблизилась и погладила ее по руке.

– Он маленький, что ли? Почему он не вырвался?

– Он большой! Но… слабоумный. Он отстает в развитии. Но рисует здорово. Ему за это деньги платят.

– Тома… А ты не помнишь, что Лилия приговаривала при этом?

– Кричала, что он решил ее опозорить! То есть они с Варькой.

– Каким образом? Он что, про нее комикс сочинил?

– Да в том-то и дело, что нет! Он ее в жизни не видел!

– Может, Варя что-то подсказала?

– Она этой Лилии боится до смерти. Если Варьку выгонят – конец. Нам всем.

Размышляя о том, что мне рассказала Тома, я вышла из подъезда. Подошла к кормушке, высыпала через боковое отверстие в коробке крошки хлеба. И только потом вспомнила о серебристом джипе. Он так и стоял у подъезда. Я подошла поближе. Водителя нет. На стекле знак: «Ребенок в машине». Внутри – два детских автомобильных кресла.

«Да вы – параноик, мисс Холмс», – сказала я себе с облегчением и потопала к метро.

Вечером я описала свой день сначала Веронике – по электронной почте, потом Анне Семеновне – по телефону.

– Мне кажется, Варя не виновна, – сказала я, – во-первых, она боится потерять работу. А во-вторых… она добрая. Птиц кормит. О родных заботится.