Блуд на крови - Валентин Лавров

Муж был покорен моими словами и тут же отправил текст телеграммы: «Чернильницу покупаю».

В тот же вечер с девятичасовым поездом Герман Григорьевич отправился в Белокаменную. Это, вы знаете, очень удобный поезд. Он проводит ночь в пути, а в Москву прибывает в начале одиннадцатого утра. Календарь мужа по сей день открыт на той страшной дате — двадцатого июня.

— Вы провожали мужа? — поинтересовался Соколов.

— Да, мы еще вместе немного посидели в его отдельном купе. У меня было очень тяжело на сердце: томило предчувствие недоброго. Я предложила: «Может, мне поехать с вами? Такое неожиданное и милое путешествие…» Муж улыбнулся: «Жаль, что эта мысль не пришла нам в головы прежде. Хотя я еду всего на день, завтра же в половине восьмого вечера отправлюсь обратно поездом номер шесть — скорым. И в десять часов десять минут утра вернусь в Питер. Так что не скучайте, а платой за разлуку станет чернильница императрицы…» Мы расцеловались, раздался звон колокола, поезд укатил.

— И вы мужа больше не видели? — Платон Сергеевич вопросительно взглянул на баронессу.

Та отрицательно покачала головой, и ее серые, чуть выпуклые глаза наполнились слезами.

— Увы, сердце меня не обмануло…

— У Гинкеля вы справлялись? — спросил сыщик.

— Да, еще двадцать четвертого июня, прождав более двух суток после предполагавшегося возвращения мужа, отправила в Москву телеграмму. Гинкель сначала телеграфно, а затем письмом сообщил, что муж совершил сделку и должен был еще двадцать первого числа сесть на поезд. Вот, пожалуйста, прочтите…

Вощинин пробежал глазами послание Гинкеля. Тот извещал: «Милостивая государыня Виктория Альбертовна! Утром отправил телеграмму, а теперь хочу известить Вас письмом, что Герман Григорьевич действительно заезжал по известному Вам делу утром 20 июня, пробыл около полутора часов. Он был здоров и очень радовался приобретению. Более того, сказал, что дела спешно требуют его в Санкт-Петербург и он намерен сегодня же отправиться вечерним скорым домой. Мы распростились, и я уже больше Германа Григорьевича не видел. Надеюсь, что с ним все благополучно. С большим почтением, Егор ГИНКЕЛЬ».

— Да-с… — Вощинин барабанил кончиками пальцев по крышке дубового стола, а это означало, что он пребывает в глубокой задумчивости.

Соколов протянул за письмом руку:

— Позвольте мне!

— Да, конечно! Но письмо не дает ни малейшей зацепки.

Соколов прочитал послание и положил его на стол:

— Как знать, Платон Сергеевич!

Баронесса нервно вскочила с кресла, с мольбой протянула руки к Вощинину:

— Платон Сергеевич, голубчик, только на вас надежда! Придумайте что-нибудь. Ведь порой удается распутывать такие хитроумные дела, газеты о них каждую неделю пишут.

Вощинин задумчиво почесал кончик мясистого носа и вновь повернулся к Соколову:

— Аполлинарий Николаевич, что ты думаешь об этом?

Соколов поднялся с кресла:

— Я спущусь в картотеку. Может, что-нибудь найду о Гинкеле.

— Думаю, что найдешь. Он лицо заметное и уважаемое.