Блуд на крови - Валентин Лавров

В летнем картузе ему удалось обнаружить зашитые туда пять золотых рублей. Сыщик был вне себя от радости: это ли не доказательство того, что дворник причастен к убийству! Ведь сын Карепиной говорил как раз о пропаже десяти монет. «Стало быть, — веселился сыщик, — был еще сообщник, с которым монеты и поделены поровну!»

Теперь после истеричного поведения Ивана в церкви Филиппов решил: «Арестую и допрошу убийцу!»

Это он и сделал, нагрянув домой к Ивану в два часа ночи. От того сильно несло перегаром. Хмель еще не выветрился из его головы. Казалось, что он полностью растерян и туго соображает.

Сыщик тут же, в комнатушке Ивана, начал первый допрос:

— Нам известно, что ты, Архипов, убил хозяйку и поджег ее комнаты. И делал это не один. Быстро отвечай: кто твои сообщники? Только чистая правда спасет тебя, паразита, от виселицы!

Иван мотал головой и мычал:

— Не убивал…

— Какими владеешь ценностями, добытыми преступным путем?

— Не владею!

— Да? — Филиппов скривил в улыбке рот. — А ну-ка достань из сундучка фуражку. Вот-вот, эту! Что у тебя зашито сюда?

— Это пять золотых. Мне отец их передал по воле покойного деда.

— Проверим! — скрипнул зубами сыщик. — На какие деньги гужуешься со своей девкой? Ей платок купил, себе у Макаева сапоги заказал?

Помотал головой Иван, удивился:

— Надо же! Вы, господин полицейский, все знаете, даже такие тонкости проникаете… А как же вы, ваше благородие, не ведаете, что кухарке Костиной мать прислала из деревни пуд пера гусиного. Она срочно нуждалась в деньгах и продала мне его за девять рублев сорок копеек. Сам я с хорошим барышом отдал перо за восемнадцать целковых в винном магазине Депре, что на Кузнецком.

— Кому продал? Фамилия? — Филиппову казалось, что пол уходит у него из-под ног.

— Доподлинно фумилию евонную не знаю. А зовут Семеном Львовичем, такой приятной наружности мужчина, при усиках и с небольшой плешью. Очен-но веселый!

— Проверим, проверим…

— А еще барыня двадцатого числа жалованье мне заплатили, а на Новый год пять рублев пожертвовали за усердие по службе. Это все знают, покойница даже госпоже Беневольской о том хвастались.

Чуть помолчав, сокрушенно вздохнул, махнул решительно рукой и выпалил:

— Все же признаюсь в преступлении…

Филиппов так и подскочил на стуле:

— Вот и молодец, облегчи душу…

— Ох, тяжкий грех гнетет душу мою! — с надрывом всхлипнул Иван. — До дней моих последних не замолить его перед покойницей. Ведь у вас, у москвичей, какой порядок? В конце года, хочешь не хочешь, тащи денежное подношение в городскую полицию. А прежний обер Власовский строжайше запретил это. Хозяйка не знала о запрещении, дала мне восемь рублев. Вот я, — Иван, словно девушка, лишившаяся невинности, залился краской стыда, — денежки утаил для себя. Что ж мне теперь будет?

Сплюнул в сердцах Филиппов и начал допрашивать соседей.

* * *

Костина подтвердила, что продала Ивану перо. Госпожа Беневольская припомнила, что хозяйка ей говорила о денежных подношениях Ивану.

Иван радовался:

— Я ведь истинную правду докладывал, ваше благородие. Разве я мог на любимую хозяйку руку поднять?

— Не лотоши! — осадил его сыщик. — Я тебе не верю! Своим нервным поведением возле гроба убитой ты полностью себя разоблачил.

— Не извольте ругаться! Я двистительно вида покойников терпеть не могу и оченно от них пугаюсь. Когда мне было годков пять, мой папаша упал со стремянки, закатил глаза, изобразил мертвый вид. Сбежался народ, мать голосит, я возле отцовского мертвого трупа слезами обливаюсь. Пришел священник отец Борис. Приложил зеркало ко рту убившегося, а в нем дыхание не отражается. «Преставился раб Божий Александр!» — перекрестился отец Борис. Вдруг родитель вскочил на ноги и стал хохотать. Говорит: «Хотел испытать крепость ваших чувств ко мне, станете ли вы плакать!» Через эту проверку я потерял сознание и с той поры категорически не переношу вида мертвецов.

Филиппов скрежещет от досады зубами, а отступать не желает.

— Архипова — в Бутырский замок! — командует.

А сам поехал допрашивать Семена Львовича из винного магазина. Тот все подтвердил, что Иван говорил.

Архипов всего лишь ночь и переночевал в Бутырках, а утром его выпустили. Велика важность: русского мужика в тюрьме подержать, не английский иностранец, вреда никакого не случится.

Ан нет! Иван начал кандибобер гордый показывать и из Бутырок прямым маршрутом в полицейское управление отправился. Дошел до самого Эффенбаха, с возмущением заявляет:

— Очин-но неприятное для моего организма полицейское самоуправство: без всякой преступной вины в кутузку ночевать отправляют! Прошу оплатить мне канписацию за ущерб нервной системы.

В тот же час Филиппов был отстранен от ведения следствия и на полгода переведен на собачью должность — в филеры.