Вулкан страстей наивной незабудки - Дарья Донцова

Александр Викторович кивнул и погладил Галину Сергеевну, словно маленькую девочку, ладонью по голове.

– Его нет! – повторила Моисеенко. – Ушел навсегда. Сгинул в небытие. Господи! Я ощутила такое счастье. Вам меня не понять. Мать не должна радоваться кончине ребенка, я старалась найти в своей душе хоть каплю доброго чувства к покойному. Но перед моим лицом появлялась бабка Анна Сергеевна, она хохотала и каркающим голосом вещала:

– Уродина родила урода. И уродку. От сына избавилась, а дочь куда денешь? Она убийца! Не послушала меня, наплодила детей! Заварила крутую кашу, теперь жри ее ложкой, пока котел не опустеет.

Как я с ума не сошла? Не знаю! Мы с Гортензией уехали в Крым, ни о Никите, ни о смерти мужа ни разу не заговорили, делали вид, что у нас все в порядке, гуляли, купались. Я на пляже книгу читала, Горти с какой-то девочкой познакомилась, они бегали местных кошек кормить, собирали в столовой остатки с тарелок и относили животным. В один из дней мы решили поехать на экскурсию, я открыла шкаф, начала искать сарафан дочки, а его нет! Куда подевался? Спросила у Горти. Та заныла:

– Мамочка, не сердись, я без разрешения, когда ты заснула, купаться ночью побежала, одежду на камнях бросила, а когда вышла, не нашла ее. Пришлось в номер в купальнике возвращаться, не хотела тебе рассказывать, боялась, что ты заругаешься.

Я ее пожурила и забыла. А потом во время ужина вышла в зал повариха, начала трясти какой-то тряпкой и кричать:

– Кто-то из детей убил мою любимую кошку! Сначала мучил, потом задушил. Найду эту девчонку! Она мою кисоньку в свою одежонку завернула и в кусты швырнула. Но добрые люди нашли Белочку и мне принесли. Я шмотку в милицию отдам! Мало гадюке не покажется. Чья это вещь? Кто ее узнал?

Все зашептались, а я едва со стула не свалилась. Баба держала в руке сарафан Горти.

– Представляю ваше смятение, – протянула Буля.

– Нет, не представляете и не дай бог вам мои чувства в тот момент представить, – отрубила Моисеенко. – Еле-еле до конца ужина высидела, побоялась сразу убежать, понимала, это всем подозрительным покажется. В номере я устроила Гортензии допрос, та изобразила непонимание.

– Я же тебе говорила, что сарафан украли.

Ни раскаянья, ни жалости к убитому животному в ее голосе не было.

Галина Сергеевна закрыла лицо ладонями.

– Свет померк. Сгустилась тьма вавилонская. Мне стало понятно: Гортензия такая же, как Никита и все мои родственники. Валентин Петрович умер. Я осталась одна с чудовищем. Номер наш располагался на пятом этаже. Был порыв прыгнуть с балкона, навсегда покончить с ужасом, который меня большую часть жизни сопровождает. Как удержалась, не знаю.

Моисеенко потянулась к коробке с салфетками, выдернула пару штук и промокнула глаза.

– Хотела загнать дочь в угол, заставить ее признаться, но вспомнила Никиту, и язык к небу прилип. Уже проходила один раз подобное. Не поможет. Лучше изменю тактику, сделаю вид, что я ей поверила.

На следующий день мы улетали в Москву, поэтому я не волновалась, что Гортензию вычислят, да и навряд ли стали бы искать убийцу кошки. Пока мы ехали домой, в моей голове созрел план. Я года за три до этого кошмара от отчаянья начала ходить в церковь, принялась регулярно исповедываться, причащаться. И, сидя в самолете, я подумала: «Господь определил мне этот крест. Иисус Христос человеколюбив, испытание мне послано для воспитания души. Надо смириться и нести его покорно. В случае с Никитой я боролась, сопротивлялась, но ничего хорошего не получилось. Бог посчитал, что я урок не усвоила, новый мне преподать решил.

– М-да, – крякнул Валерий.

Моисеенко вздернула подбородок.

– Со смертью мужа моя личная жизнь закончилась. Связывать свою судьбу с каким-то пусть даже и распрекрасным человеком я не собиралась.