Незавершенная месть. Среди безумия - Жаклин Уинспир

– Даже если у автора такое громкое имя, как у доктора Лоуренса? Когда я с ним работала, у меня сложилось впечатление, что он один из лучших специалистов в своей области.

– Он был и остается одним из лучших. Однако когда человек посвящает жизнь работе, а большая часть этой жизни уже позади, он начинает задумываться, как бы сделать так, чтобы слава о нем осталась в веках.

– Понимаю.

– По большому счету, смерть есть смерть, и тут ничего не попишешь, а сейчас я должна прервать наш разговор. Мистер Бил, случайно, не рядом с вами? Если можно, дайте ему трубку, я хотела бы кое-что сказать.

Билли только что вошел в комнату. Мейси протянула трубку и одними губами произнесла: «Доктор Мастерс». Когда он взял трубку и стал внимательно слушать, Мейси приблизилась к окну, возле которого на столе была расстелена карта. Она оглянулась на своего помощника, и ей показалось, будто морщинки вокруг глаз Билли разглаживаются.

– Не знаю, как и благодарить вас, доктор Мастерс, – растроганно произнес он, потер лоб, пряча слезы, затем попрощался и нажал на рычаг отбоя.

– Дело почти сделано, – улыбнулась Мейси.

– Мисс Доббс, я уж боялся, Дорин застрянет в этом Уичетт-Хилле навечно, правда-правда. – Билли подал Мейси чашку чая. – Я так вам благодарен, так благодарен…

– Не стоит, Билли, лучше раздобудьте адрес и телефон «Приюта для подкидышей». Говорите, он где-то в Суррее?

Десять минут спустя Мейси уже звонила доктору Ригби в «Приют для подкидышей», переехавший в Редхилл. Они договорились, что Мейси приедет туда завтра в девять утра.

Мейси настояла, чтобы Билли отправился домой пораньше. И хотя по ее рекомендации Дорин должны были перевести в другое учреждение, где с пациентами обращались более гуманно, психиатрическая лечебница оставалась психиатрической лечебницей. Мейси доверяла своей интуиции и надеялась, что в Клифтонской больнице дела Дорин пойдут на лад, что та постепенно выплывет из глубин депрессии, выздоровеет и вернется к нормальной жизни.

Мейси уложила две папки с документами в старенький кожаный портфель, надела темно-синее пальто, шляпку-клош, перчатки и набросила на плечи бледно-голубой кашемировый палантин, легкий и очень теплый. Палантин был подарком Присциллы – подруга вручила его, когда Мейси приезжала во Францию.

Напоследок оглядев помещение, Мейси выключила свет, заперла дверь и вышла на улицу. Грязный желтовато-коричневый смог моментально окутал ее в зимнем сумраке по пути к «Эм-Джи», густой туман эхом отражал стук каблучков по мостовой, создавая впечатление, будто кто-то идет за ней следом. Прежде этот звук мог бы напугать Мейси, она остановилась бы, прислушалась и даже окликнула бы: «Эй, кто здесь?», однако сейчас Мейси чувствовала себя более уверенно: она знала эти улицы, знала всех лавочников, а в случае опасности всегда могла забежать в пивную «Принц Уэльский», где кто-нибудь непременно бы пришел ей на выручку.

Мейси отперла дверцу машины, поставила портфель на пассажирское сиденье и уже собиралась сесть за руль, как вдруг заметила в клубах тумана хромого мужчину. Припадая на одну ногу, он проковылял мимо нее. Хотя головного убора на нем не было, Мейси все равно не удалось четко его разглядеть. Она видела лишь, что мужчина передвигался нарочито медленно, словно боялся потерять равновесие. После него в воздухе остался кислый запах, затхлая вонь, характерная для бездомных. Мейси даже хотела побежать следом и всунуть ему в ладонь несколько монет, ведь бедолага явно побывал на войне, и это самое меньшее, что она могла сделать, однако он уже ушел, стуча по тротуару металлическим наконечником палки, скрылся за ядовитой завесой из тумана и дыма.

Едва ли я выдержу еще один год в шкуре невидимки, на которого смотрят и не замечают. Мимо нас на улице проходят, словно мы никто и ничто. Иэн больше не мог выносить подобного существования. У него было всего два друга, я и хозяин книжной лавки, который не знал даже его фамилии, хотя Иэн всякий раз записывал ее в журнале выдачи книг. Конечно, он был знаком и с Краучером, и Краучер делал все возможное. Теперь я понимаю: Иэн был прав. Никто не хочет смотреть на калек, больных душой или телом. Всем лучше, когда нас держат в холодных стерильных палатах в окружении специально обученных сестер и врачей, читающих наши фамилии лишь в историях болезни. А еще лучше, если бы нас не стало вовсе.

Отправляя свои письма, я надеялся получить какой-то знак, свидетельствующий о том, что мой голос услышан. Я не хотел отнимать жизни, я видел слишком много смертей. Однако по всему выходит, что у меня есть лишь одна возможность привлечь внимание. Конец года уже близок. Осталось сделать последнее. У собора Святого Павла, в новогоднюю ночь. Во имя «доброго старого времени», мои дорогие. Во имя прошлого.