Последняя охота - Жан-Кристоф Гранже

– Краус нас поимел… – сердито буркнул Кляйнерт.

Они шли по коридору второго этажа – линолеум на полу, блестящая краска на стенах… все как будто отделали пластиком. Немецкий казенный декор был ничуть не богаче французского.

– Начнем с нуля? – спросил он на подходе к лестнице.

– Не с нуля – с трех, – ответил Ньеман, – вернее, «на троих», вы, я и Ивана. Кстати, я оценил, что вы позволили мне допросить этого недоумка.

– Между прочим, – улыбнулся немец, – ваша коллега все еще не вернулась?

Ньеман, не ответив, начал спускаться по ступенькам. В холле стояла кофемашина, и он устремился к ней, вспомнив, что не позавтракал в Стеклянном Доме от злости на Ивану.

– Согласны, что Крауса сейчас отпускать нельзя?

Ньеман тщетно пытался «расшифровать» надписи на немецком, мысленно кляня чертов агрегат.

– Безусловно. Он мог что-то видеть, когда бродил той ночью по лесу… Придется взять его в оборот. Вы де́ржите в курсе кольмарскую жандармерию?

Он ни за что не угадает, на какую кнопку жать, но у бородатого немца спрашивать не станет. Ни за что. Из французского тщеславия.

– Разве это не ваша обязанность? – удивился Кляйнерт.

– Пусть лучше сведения исходят от вас, – сказал Ньеман, гипнотизируя дозатор.

– Что вы хотите выпить? – со вздохом поинтересовался комиссар.

– Выпить? А… кофе.

Кляйнерт вынул из кармана монету и мигом укротил машину.

– Не понимаю ваших отношений с французскими жандармами… – как бы между прочим бросил он, когда черная жидкость полилась в стаканчик.

– У ребят появилось чувство, что у них отобрали дело.

Немец протянул сыщику кофе:

– Подождите меня здесь, я должен проинструктировать моих людей.

Ньеман кивнул, соглашаясь, и сделал первый глоток: вкус оказался лучше, чем он ожидал. Центральный участок Фрайбурга-им-Брайсгау был не слишком многочисленным, здесь работало человек пятьдесят в синей форме, но были и такие, кто носил оливково-зеленые кители и серые брюки. Ньеман не понимал, кто здесь из федеральной полиции, а кто из местной…

На третьем глотке в холле со стенами цвета ржавчины появилась Ивана. Пьеру пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы с ходу не наорать на нее, но он справился, промолчал и остался стоять неподвижно со своим кофе. Образцовый пример холодной ярости невозмутимого шефа.

– Где ты была?

– Я же написала – ездила поговорить с гувернанткой Юргена и Лауры.

– На моей машине?

– Не волнуйтесь, ваша бесценная тачка в порядке. Я очень старалась не осквернить ее женскими ручками.

Ньеман скрыл облегчение за невозмутимостью, понимая всю позорность своей влюбленности в кучу железного лома. Он держал паузу, краем глаза посматривая на напарницу. Она налила себе чай с пряностями, изображая оскорбленную невинность, потом нарушила молчание, спросив:

– Что там с Краусом?

– Полная туфта. А как нянька?

Ивана пересказала шефу интересную историю о двух детях, выросших в противоречивой обстановке, предоставленных самим себе и… вынужденных подчиняться железной дисциплине, терпеть равнодушие родителей, холодность гувернантки и прямолинейность образования.

Еще одна история богатых мерзавцев. Этого Ивана не сказала, но подумала. Ньеман прекрасно знал, что происхождение хорватской сироты и ее образование под «крылышком» соцзащиты принесли ей только беды и огорчения. Неудивительно, что лейтенант Богданович считала всех богачей дерьмом, а беднякам приписывала кучу добрых чувств.