Он сказал / Она сказала - Эрин Келли

«Могла сказать», – это уже про себя. Могла и должна была сказать. Если бы могла говорить.

Прайс помолчала, затем сменила тактику:

– Как бы вы описали атмосферу, приведшую к предполагаемому нападению?

Я обрадовалась передышке, даже временной, и проглотила комок в горле.

– Распущенная? Гедонистская?

– Нет. Было довольно тихо – для фестиваля. Мирная обстановка.

– Вы же только что наблюдали затмение, играла музыка, все находились в приподнятом состоянии духа, разве нет?

– Это его не оправдывает. – Я подавила ликующую улыбку. Наконец-то очко в мою пользу. Точнее, я так думала, однако Прайс продолжила, и выяснилось, что она имела в виду мое состояние, а не Джейми.

– Правда, что весь день было облачно и все напряженно ждали затмения?

– Да. – Я не понимала, куда она клонит.

– То есть видимость в тот день была не очень? Получается, что после ожидания все расслабились?

– Верно. – Я невольно вбила в свой гроб еще один гвоздь.

Фиона Прайс взялась за подбородок.

– Вы склонны из всего устраивать драму, Лора?

– Что?

– Выдумывать? Подгонять под реальность то, что происходит в вашем воображении?

Злясь на себя, я впилась ногтями в ладонь.

– Нет, я сказала о том, что видела.

– Но ваши истории разнятся. – Она улыбнулась почти сочувственно, как будто глубоко сожалела, что попался такой ненадежный свидетель. – Вы видели, как двое взрослых людей занимаются любовью, так?

Я затрясла головой:

– Если бы вы видели то, что я, вы постыдились бы говорить в подобном ключе. Я видела не «занятие любовью», а насилие. Это было ясно по их лицам.

Прайс посмотрела на меня с жалостью.

– Вам известно, что такое конфабуляция, мисс Лэнгриш?

Капелька пота со лба шлепнулась передо мной.

– Разумеется.

– Простите. У вас хорошее образование, как мы помним, диплом с отличием по социологии и феминологии. – Прайс повернулась к присяжным: – Господа присяжные заседатели, если кто-то из вас не знаком с термином, то конфабуляция – всего лишь длинное слово, обозначающее ложные выводы. То есть когда человек приходит к неверному заключению, потому что оно встраивается в его теорию. Вы феминистка?

Я уложила ее на лопатки мощнейшим контраргументом:

– Я считаю, что мужчины и женщины равны.

– Проходя обучение, вы читали теории о том, что мужчины по природе своей насильники?

– Со всем уважением должна заметить, что это всего лишь расхожий штамп.

Присяжные искрились враждебностью. «Не умничай, Лора», – приказала себе я.

Прайс была сама невозмутимость.

– Но вы их читали?

– Разумеется. – Я постаралась ответить вежливо.

– И пришли к заключению, что это именно тот случай?

– Нет. Я видела, как этот мужчина изнасиловал потерпевшую.

Снова страшно захотелось разреветься. Прайс повернулась ко мне:

– Это конфабуляция – то, что вы видели изнасилование, правильно? Работа живого воображения, которое неподвластно вашему контролю. Ведь вы не можете даже дважды одинаково рассказать одну и ту же историю.

– Я видела их лица, – повторила я, однако получился лишь шелест, потому что я пыталась не разрыдаться. В любом случае, мою фразу заглушил четкий резкий голос Фионы Прайс, говорящей, что больше вопросов к свидетелю у нее нет.

– У меня тоже, ваша честь, – процедил Полглейз сквозь зубы.

Я не осмеливалась поднять на него глаза. Я вышла из-за трибуны как будто в тумане. Взглянув на часы, поразилась, поняв, что допрос длился всего двадцать пять минут.

Пока меня вели через зал, я успела услышать, как судья объявил перерыв на обед. Его слова донеслись словно через вату. Наверное, надо было дождаться Кэрол Кент, но я выбежала из здания, пока в холл опять не набился народ. Я почти была уверена, что меня арестуют за дачу ложных показаний. На улице я глубоко вздохнула, и линия горизонта поплыла перед глазами. Захотелось покатиться вниз по холму и свалиться в реку. Фиона Прайс читала меня, как открытую книгу. Она могла просчитать, что я сделаю или скажу, еще до того, как я сама это решила. Я запорола все дело. Хорошо, что хоть Кит не видел моего позора. Я не та, кем он меня считал. Я не та, кем сама себя считала.