Белый Шанхай - Эльвира Барякина

Судья отменил домашний арест, чтобы Нина могла похоронить ребенка. С кладбища Клим забрал ее к себе: слишком много вокруг было любопытных и сочувствующих.

Нина вошла в «Дом надежды», поднялась в комнату, села на стул. Ада налила ей чаю, стала что-то рассказывать о своей матери, но ее никто не слушал, и она замолкла.

Клим тоже молчал. Сидел, прислонившись затылком к холодной, непротопленной стене.

В углу качнулась Митина фигура. Клим не заметил, что и он тут. Не сказав ни слова, Митя вышел.

Клим чувствовал, что ему надо что-то сделать: обнять Нину, что-то ей пообещать. Упадок сил: вдыхаешь воздух – выдыхаешь унылую ненависть к человечеству.

– Я всегда подозревала, что мистер Уайер – мерзавец и трус, – вновь подала голос Ада. – Хорошо, что он совсем не занимается воспитанием Бриттани… Ой, а что это у вас на груди? – спросила она, заметив, как по черному платью Нины расплываются два лоснящихся пятна.

Она посмотрела непонимающим взглядом:

– Это? Молоко для моей дочери.

Лучше бы она плакала.

Сгустились сумерки. Ада зажгла лампу.

– Хотите, я вам за ужином сбегаю? – Ей надо было чем-то себя занять.

Внизу хлопнула дверь, послышался скрип ступеней, детский крик. Нина и Клим вздрогнули одновременно.

– Нате, это вам, – сказал запыхавшийся Митя. В руках у него был грязный сверток – живой, вертящийся, голосистый.

– Что ты принес? – испугалась Нина.

– Душа вашей дочки переселилась. Я просил богов, чтобы они послали мне знак. Я пошел к храму, и тут она кричит, девочка. Ее кто-то выкинул – специально для вас.

– Ты хоть соображаешь, что говоришь?! – заорал Клим.

Проститутки и нищенки выкидывали нежеланных детей на улицу – авось кто-нибудь подберет. А если нет – ну и ладно. Сколько младенец промучается? Час, два – и сразу на небо.

Не слушая Клима, Митя положил ребенка на пол, развернул тряпку:

– Она вся мокрая! Ада, дай что-нибудь переменить. Ишь развопилась! Небось есть хочет.

Нина с ужасом смотрела на смуглое, большеголовое существо, извивающееся на полу. Уши красные, глаза-щелочки, на голове – черная грива.

– Унесите ее!

Митя подошел к ней, сел на корточки, заглянул в глаза:

– Смерть – это правильно: все смертны. Если тебе некого любить – люби эту девочку. Какая тебе разница?

– Ой, дурак! – простонала Ада.

– Нина, я не могу отнести ребенка назад, – сказал Митя. – В Китае так: если ты спас чью-то душу, ты обязан заботиться о ней до самой смерти. У меня нет женского молока – у тебя есть, и твои груди болят от него. Дай моему ребенку поесть, и вам обеим станет хорошо.

– Она, наверное, вшивая, – плакала Нина, беря девочку на руки.

– Ну вот, ты тоже о ней позаботилась! – улыбнулся Митя.

– Я не могу взять ее с собой, – сказала Нина, когда девочка уснула. – Это оскорбительно для памяти моей дочери. Ее никто не заменит. – Она переложила ребенка на постель Клима. – Мне надо домой.

Клим поднялся. Решение было принято.

– Я оставлю эту девочку себе.

– Ты?

– Это же китайский ребенок! – возмутилась Ада. – Кто за ним присматривать будет? Его надо отнести в приют к монашкам!

Клим покачал головой:

– Моя будет.

– Как знаешь, – проговорила Нина и принялась спускаться по лестнице.

Ада постучала себя кулаком по лбу:

– Клим, послушайте! Чем вы будете ее кормить? У вас ни работы теперь, ни денег. Если вы думаете, что я потерплю в своей комнате орущего младенца, вы глубоко заблуждаетесь. Я…

Люк распахнулся – Нина вновь поднялась в комнату:

– Я не знаю, что мне делать с молоком – грудь будет ломить. Пусть девочка пока останется со мной.