Запад-Россия. Тысячелетняя Война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса - Ги Меттан

В подтверждение концепции Дидро буржуазия действительно сыграет роль двигателя прогресса во время Американской революции. Затем то же произойдет и во Франции, но там революционные события в силу своей радикальности продемонстрируют возможные последствия злоупотребления равенством и вызовут консервативную реакцию, на преодоление которой потребуется время. На протяжении наполеоновского правления буржуазия окрепнет как социальный класс, но не будет признаваться в качестве политической контрвласти. И наконец, Реставрация попытается примирить аристократию, буржуазию и монархию.

Французские клише против японской объективности

Примерно в то же время аббат-астроном Жан Шапп д’Отрош пишет «Путешествие в Сибирь в 1761 году (с описанием Камчатки)». Д’Отрош — типичный образованный интеллектуал эпохи Просвещения. Тем не менее, его взгляды были полностью искажены предрассудками. Д’Отрош отправился в Тобольск для наблюдения за прохождением Венеры по диску Солнца 6 июня 1761 года. Из своего путешествия, научная миссия которого была успешно выполнена, астроном привез крайне негативные впечатления о России, которые были записаны позднее уже во Франции. Как утверждает один из критиков д’Отроша, он «часто ограничивался копированием своих предшественников и говорил о вещах, которых никогда не видел, а о том, что наблюдал сам, писал весьма поверхностно»[199].

В своей книге д’Отрош приводит не только факты и интересные детали, но и делает множество пренебрежительных замечаний. В России, по его словам, все плохо, особенно тяжело положение народа, низведенного до рабского состояния. Создается впечатление, что он сталкивался в России только с жестокостью, пьянством, порками и пытками. Гравюры, иллюстрирующие издание 1768 года, замечательно отражают плохо скрытые восторги автора — современника де Сада, воспевшего русский кнут как орудие пыток. Экзекуции описаны в мельчайших подробностях, а зрителям, похоже, нравится наблюдать, как обнаженных женщин хлещут кнутами в своего рода «варварской порнографической постановке»[200]. Сочинение было прекрасно принято во Франции и удостоилось чести быть опровергнутым самой императрицей Екатериной II, которая сочла его глубоко оскорбительным. В 2003 году Элен Каррер д’Анкос, постоянный (пожизненный) секретарь Французской академии, француженка, среди предков которой были и русские, опубликовала книгу, в которой последовательно рассматриваются оба взгляда на Россию[201]. Такой подход позволяет посмотреть на одно и то же событие с разных сторон.

Антирусская точка зрения д’Отроша не вызывает удивления. Интересно другое: в это же самое время были опубликованы записки капитана японского корабля Дайкокуя Кодаю о Сибири и России эпохи Екатерины II.

Японец увидел в русской земле совсем не то, что «просвещенный» французский ученый[202]. Кодаю рассказывает историю кораблекрушения и высадки вместе с экипажем на один из островов Алеутского архипелага, где губернаторы Камчатки и Якутска подобрали японцев и отправили ко двору Екатерины II. Кодаю много месяцев прожил в Санкт-Петербурге, прежде чем ему разрешили вернуться в Японию. Он выучил русский язык и дважды пересек страну из конца в конец. Его впечатления о России были собраны и записаны ученым писцом Кацурагавой Хосю.

Как утверждает редактор французского послесловия, произведение Кодаю — жемчужина путевой литературы. Автор подробно описывает обычаи, административное устройство, природу, царский двор, народ, политическую жизнь, дома терпимости, кухню, алкоголь, но без каких-либо суждений или предрассудков, с ясностью, абсолютной искренностью и без малейшей предвзятости. А ведь японец проезжал через те же города, переправлялся через те же реки, присутствовал при тех же наказаниях и встречал едва ли не тех же людей, что и француз! Но при сравнении их книг складывается впечатление, что путешественники рассказывают о двух разных мирах — настолько различны эмоции авторов и полученный ими опыт.

У японца нет ни слова о невыносимом деспотизме, ужасном крепостном праве и средневековых пытках, которые постоянно упоминает француз. Кодаю описывает Россию как вполне нормальную страну со своими особенностями и обычаями, отстраненно, но сочувственно, в стиле своеобразного поэтического журнала. В отличие от европейского путешественника, японский капитан не ссылается на чужие рассказы и описывает лишь то, что видел собственными глазами. Чтение двух этих произведений завораживает, поскольку демонстрирует силу предрассудков, довлеющих над писателем (а в случае Кодаю — полное отсутствие такого влияния), и ту одержимость, с которой Западная Европа преувеличивает цивилизационный разрыв между собственной культурой и остальным миром.

Первые либеральные теории и азиатский деспотизм

До 1820 года Россия остается оплотом просвещенного абсолютизма и вызывает смешанные чувства у европейцев. Англия и германские монархии восхищаются ролью, которую Россия сыграла в освобождении Европы от наполеоновского ига. Выразителем этих настроений была, в частности, активная противница Наполеона мадам де Сталь. Но идеологи политической реакции англичанин Эдмунд Берк и французы Луи де Бональд и Жозеф де Местр по-прежнему настроены критически. Не доверяя русскому просвещенному деспотизму, слишком модернистскому в их глазах, они мечтают вернуться к старому строю с его тремя сословиями и считают, что лишь католическая религия во главе с папой — единственный залог порядка и прогресса. По их мнению, Россия эпохи Александра I — излишне современна и слишком мало прислушивается к духовенству и дворянству.

С 1815 года, когда наполеоновская угроза миновала, Россия перестала быть популярной и в глазах либералов. После революционных потрясений и падения Наполеона тезисы Монтескье и Дидро нашли отклик у нового поколения мыслителей, не принявших Революцию, но благосклонных к либерализму. С их помощью Россия превратится в бельмо на глазу у либеральной Европы и торжествующей буржуазии. Так, уже упоминавшийся аббат Прадт в своей книге «Параллели между английской и русской державами в отношении Европы» 1823 года противопоставляет русское варварство европейской цивилизованности. Он описывает Россию как совершенно «чуждый мир и образец восточного деспотизма, враждебный всем европейским свободам».

В это же время французский писатель и историк Альфонс Рабб в трудах по истории и географии России развенчивает мифы Вольтера и вслед за Руссо клеймит искусственный и поверхностный характер российской цивилизации, не имеющей промежуточного политического звена. Для полноты картины необходимо также упомянуть влиятельного депутата, журналиста и профессора Сорбонны Сен-Марка Жирардена, для которого российская цивилизация, заимствованная и деспотичная, является врагом либеральных преобразований, вдохновленных Великой французской революцией[203].