Запад-Россия. Тысячелетняя Война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса - Ги Меттан

Теория культурного градиента любопытна тем, что позволяет включать Россию в европейскую цивилизацию или исключать из нее в угоду конъюнктуре момента. Когда Россия становится полезной, как это было во Франции в 1890-х годах, в Великобритании в 1900-х годах и снова во время Второй мировой войны, ее принимают в цивилизацию, указывая, подобно Леруа-Больё, на ее совместимость с Западом. При этом особо акцентируется, как это происходило совсем недавно, во времена Горбачева или в 2001–2003 годах после нападения на Всемирный торговый центр, сходство русских идеалов с идеалами Запада — плюралистической демократией и либеральной экономикой.

Но когда Россия воспринимается как угроза, как это было в 1815, 1917 и 1945 годах или после взятия экономики под контроль Владимиром Путиным в 2003 году, теория градиента становится полезной, поскольку позволяет исключить Россию из числа цивилизованных стран и ввергнуть в варварство со всем арсеналом привычных клише: авторитаризмом, атавистическим экспансионизмом, этатизмом (государственничеством), ретроградным консерватизмом.

Поэтому неудивительно, что гипотеза о постепенном развитии цивилизации по оси запад — восток, или северо-запад — юго-восток со времен Великой французской революции начисто игнорирует девиации в поведении Запада. Никто не говорит о варварстве европейцев в южноамериканских, африканских и азиатских колониях или о терроре в Китае, развязанном колониальными армиями после Боксерского (Ихэтуаньского) восстания в 1901 году. Завесой молчания покрыто и американское насилие над индейцами, а также тот факт, что рабство в США существовало одновременно с крепостным правом в России, и значит, с точки зрения общечеловеческих ценностей Соединенные Штаты были не более «цивилизованными», чем Россия в тот же период.

Важно отметить, что теория культурного градиента не объясняет сдвиг цивилизации в сторону запада, когда после 1945 года экономическим и культурным центром мира стали США. Она также не объясняет русский экономический расцвет в эпоху сталинизма и в 1960-х годах, когда ось прогресса словно сместилась на восток.

В предвоенные годы и до конца 1960-х годов Советский Союз действительно казался миллионам западноевропейцев и граждан освободившихся от колониальной зависимости стран третьего мира образцом прогресса в сравнении с Западом, увязшим в борьбе за свои бывшие колониальные привилегии.

В течение нескольких десятилетий велась идеологическая борьба за право называться двигателем прогресса. Но с конца 1960-х годов старое деление системы на два лагеря вновь стало актуальным. Оно было выгодно исключительно Западу, центром которого стали США, получившие титул «первого» мира, в то время как за советским блоком закрепилось звание «второго».

Эта второстепенная роль, отводимая России в мировом порядке, довольно долго была постмодернистской формой культурного градиента, пока Советский Союз не распался, уступив место Китаю.

Таким образом, теоретическая концепция культурного градиента нашла практическую реализацию. Приписывая России отставание от западноевропейских моделей, мы, материализуем это отставание, рассматриваем его как абсолютную реальность, превращая в неотъемлемый элемент и дискриминационный абсолют в соответствии с расхожим расистским суждением, что русский — варвар, подобно тому как еврей — скряга, чернокожий — лентяй, а мусульманин — террорист. Отсюда недалеко до причисления России к врагам цивилизации, что, собственно, регулярно делают наиболее радикальные СМИ.

Навязчивая потребность систематизировать, упорядочивать, устанавливать иерархию человеческих обществ, озабоченность классификациями и рейтингами нужна лишь для того, чтобы унять типично западный страх отстать в гонке, необходимость постоянно волноваться из-за темпа, проверять, далеко ли преследователи. С эпохи Просвещения западное общество нуждается в доказательствах того, что оно остается в авангарде прогресса и цивилизации, что его ценности универсальны. Это цена, которую необходимо платить за дух превосходства и стремление к первенству. А Россия, такая близкая и такая непохожая, служит идеальным эталоном.

Французский историк Жорж Соколофф в своей книге «Задержка в развитии России»[217]умело очертил извечные проблемы Запада с наклеиваемой им на Россию этикеткой, которая «слишком легко выходит за рамки экономической и политической и распространяется на культуру и нравы. Задержка [в развитии России] становится отсталостью». Еще в 1960-х годах американский экономист русского происхождения Александр Гершенкрон ответил на упрощенческие либеральные теории американского экономиста Уолта Уитмена Ростоу о пяти этапах экономического развития и возникновении общества потребления одновременно с плюралистической демократией. Он показал, что «отстающие» страны могут перепрыгнуть через несколько этапов развития, воспользовавшись опытом своих предшественников, как это произошло с Россией в 1930-х годах. По вопросу же о том, экономическое ли развитие предшествует политическому, то есть капитализм порождает демократию или наоборот, до сих пор ведутся дискуссии.

«Читатель должен сделать над собой усилие, чтобы признать, что русские крестьяне, даже облаченные в овечьи шкуры, — такие же человеческие существа, как и мы», — писал британский автор Дональд Маккензи Уоллес в 1877 году[218]. Сто сорок лет спустя исчезли звериные шкуры, но не мнение о русских как об отсталых дикарях, упорно пытающихся дотянуться до либеральной экономики и плюралистической демократии — этих великих достижений передовой западной цивилизации.