Северная Корея изнутри. Черный рынок, мода, лагеря, диссиденты и перебежчики - Дэниел Тюдор

Если кого-то заподозрят в краже телефона или ином уголовном преступлении неполитического характера, то с ним будет иметь дело Министерство общественной безопасности (МОБ). В рядах этого министерства насчитывается до 200 000 служащих, исполняющих полицейские функции. Полицейские участки располагаются в каждом городе, поселке и деревне Северной Кореи. Должностные полномочия работников МОБ весьма широки. Они включают борьбу с беспорядками, расследование преступлений, контроль за системой выдачи удостоверений личности и регистрации населения, привязывающей людей к их родным регионам (и препятствующей проникновению в Пхеньян), полицейский надзор на дорогах, а также управление тюрьмами. В обязанности министерства также входит раздача продуктовых пайков, хотя, как мы уже знаем, примерно с середины 1990‑х этой ролью МОБ практически пренебрегает^[127]. До казни Чан Сон Тхэка в 2013 году Министерство общественной безопасности оставалось его «вотчиной» и вело нескончаемую ведомственную войну против других государственных учреждений.

Служащих МОБ боятся не так сильно, как это, возможно, кажется. На одном из видеофайлов, втайне снятых в КНДР и контрабандой вывезенных из страны медиакомпанией Asiapress^[128], запечатлена эмоционально ругающаяся женщина средних лет, которая постоянно тычет пальцем прямо в лицо полисмену. Это вообще-то не такое уж из ряда вон выходящее происшествие для страны, где уважение к пожилым людям остается одним из стойких элементов национального культурного кода. Важнее, что в этом видеосюжете фигурируют и другие обыватели, которые присоединяются к разъяренной аджумме и принимают ее сторону. В конце концов полицейский сдается, прекращает спор и уходит. Подобные инциденты отнюдь не единичны, и в целом можно сказать, что вне Пхеньяна обычные люди сейчас не слишком боятся обычных полицейских. В этом «повинна» сложившаяся после голода середины 1990‑х социальная обстановка, когда взяточничество стало нормой, а режим больше не чувствует себя обязанным или способным поддерживать жесткий порядок не только в Пхеньяне, но и во всей стране, за исключением, конечно, таких ситуаций, которые могут представлять политическую опасность для правящей верхушки.

Причина гнева той женщины тоже важна — полицейский потребовал с нее взятку. Коррупция пронизывает северокорейское общество, а МОБ само является весьма значительной частью правительственного аппарата, постоянно испытывающего нужду в деньгах. Поэтому взятки для служащих Министерства общественной безопасности — не просто способ приработка, но, скорее, едва ли не единственное средство, обеспечивающее существование ведомства как такового. Многие правонарушения, таким образом, сегодня вполне можно «прикрыть» — были бы деньги на откуп. Размер взятки различается в зависимости от благосостояния взяткодателя и тяжести преступления; порой достаточно пачки сигарет, а иногда требуется кое-что посущественней, что обойдется в сотни долларов. С торговцев, пойманных с китайскими мобильными телефонами, например, затребуют немалую сумму. Голод середины 1990‑х разрушил «общественный договор» (негласный консенсус о принципах взаимодействия между властями и гражданами, в соответствии с которым граждане уступают властям часть своих свобод и прав в обмен на их посредничество в вопросах безопасности и благосостояния. — Прим. пер.) между государством и гражданами и обрек несколько миллионов человек на единоличную борьбу за выживание без надежды на помощь властей. Естественно, они готовы делать все, что угодно, чтобы выжить. Если голод стимулировал воровство, то распространение взяток убеждает людей в том, что можно украсть — и выйти сухим из воды.

Вдобавок МОБ практикует посредничество в относительно тривиальных случаях правонарушений, стремясь урегулировать инцидент без того, чтобы давать делу официальный ход. Так, подростка, расписавшего стену граффити, могут отпустить без наказания после того, как он получит выволочку от хозяина стены, которую он обезобразил. Встречу «уличного художника» с оскорбленным владельцем недвижимого «холста» обеспечит МОБ. Молодой человек, замеченный в антиобщественном поведении, будет считаться позором для семьи, поэтому вполне вероятно, что его оставят на попечение отца, подразумевая при этом, что тот накажет малолетнего дебошира достаточно серьезно для того, чтобы он больше не повторял подобного.

Однако в случае совершения более серьезного нарушения — или неудачного столкновения с полицейским, не склонным проявлять снисходительность (в силу особого служебного рвения или по какой-либо иной причине) — возмутитель общественного спокойствия весьма вероятно предстанет перед судом. Как и в других странах, судебная система в КНДР имеет несколько уровней. На самом нижнем уровне провинившегося ждет «народный суд», председателем которого является авторитетный житель города или деревни, как правило, в летах; далее идут провинциальные суды, а затем — национальный Центральный суд. Существуют формальные процедуры назначения судей, но на практике судьи судов всех уровней номинируются и чуть ли не официально «отбираются» ОИО.

Заседания судов выглядят как настоящий процесс отправления правосудия. Есть адвокаты и прокуроры, по очереди представляющие свои аргументы перед судьей. Судьи часто оправдывают обвиняемых; возможно, за взятку, а может быть, из-за веры в то, что полиция и прокуратура обвиняют невиновного. Когда же подсудимого находят виновным, он может подать апелляцию. Северная Корея — очень бюрократическая страна, в которой с большим пиететом относятся к формальным процедурам (несмотря на то что самые важные решения принимаются целиком и полностью в обход этих процедур), и процедура апелляции вполне соответствует этой традиции — это исключительно долгий процесс, хотя порой (в редких случаях) он бывает успешным^[129].