Сегодня - позавчера - Виталий Храмов

Когда командиры ввалились обратно в избу, я их не заметил, поглощённый чёрным вакуумом отчаяния. Только теперь я понял, что почувствовали русские люди в июле сорок первого – крушение мира!

– Командир! – Леший тронул меня за плечо. Боль вернула меня в реальность (ожоги на плечах после болотного грязелечения категорически перестали заживать).

Я посмотрел на него, будто впервые видел. И его глаза. Я не могу описать, какие они были, что было в них, но глядя в эти глаза, понял, что только что позволил себе то, что презирал в других – слабость. Я позволил себе слабость. Отчаяние. Скольких я вытащил из отчаяния своей энергией, верой в Победу, а теперь сам уподобился им. Я отчетливо почувствовал, что я нужен им. Нужен таким, каким был. Если я сейчас не возьму себя в руки – всё рухнет. Сотни людей опять превратятся в обезумевших от страха и отчаяния баранов.

«Встать! Смирна!» – приказал я сам себе. Полегчало. Я окинул взглядом озадаченных, растерянных командиров, своих соратников. Собраться! Думать!

– Лёша! Собрать обратно весь наш отряд. Изолировать. Санитарный кордон, помнишь? Не допускать общения никого из тех, кто знает о нашем грузе и пленниках с внешним миром. Ставки вдруг резко возросли. Пространства для манёвров, а главное, времени у нас больше не осталось. Кто будет извне любопытствовать – вали на месте без базаров.

– А тяжёлые? Помрут.

– Да мы все помрём, гля! Сегодня, завтра или через десятки лет! Это не важно! Важно – что мы успеем или не успеем сделать! Выполнять!

– Есть! – Леший козырнул, по-строевому вышел.

Я обернулся к остальным:

– Так, товарищи командиры. Всё только что изменилось. Теперь у нас нет выбора. То, что мы нашли, то, для чего я вел свой отряд, отправив для отвлечения внимания ваши роты, в свете вновь открывшихся обстоятельств резко возросло в значимости и обрело статус Государственной Тайны. Поднимите руки те, кому я должен объяснить, что я должен сделать, на что должен быть готов пойти ради сохранения тайны не только от врага, но и от глупого любопытства. У нас теперь изменилась задача. Вы, наверное, решали тут, строили стратегии дальнейшей борьбы? Сразу говорю – партизанство отменяется. Мы идём на прорыв. Херсонов. Мне нужен помощник, один я не справлюсь со всем объёмом задач. Будешь начальником штаба нашего батальона. Надеюсь, звание и шпалы старшего комсостава ты носишь не зря, а заслуженно. Подготовить батальон к выступлению. Подбери кандидатов командиров рот. Срок готовности – послезавтра. По готовности – выступаем.

Я посмотрел на дядьку-подпольщика, тот встал.

– Пётр Алексеевич, мы не сможем помочь вам в вашей подрывной деятельности, а вот вы нам очень сильно поможете.

– Чем смогу, – кивнул дядька.

– Нам нужна срочно связь с НКВД. Обеспечьте связь. Сообщите, что у нас необычайно ценные пленные и сведения. Пусть готовят коридор, помогут нам пробиться, не потеряв пленников.

– Это всё?

– Нужна тёплая одежда, продовольствие и люди. У нас не хватает политруков с вашими ораторскими способностями.

Дядька кивнул, сел. Я обвёл остальных взглядом:

– На этом сегодня закончим. Возвращайтесь к своим подразделениям. Готовьтесь к зимнему маршу. Жду от каждого отчёты о состоянии ваших подразделений.

– Нет нужды, Виктор Иванович, – кивнул Херсонов, – я прекрасно владею положением.

– Тем лучше. Значит, с вами встретимся вечером.

Когда мы возвращались в мой маленький «санитарный» отряд, Бородач спросил меня:

– Почему не сказал, с кем связаться в НКВД? Даже не сказал с каким отделом или управлением. НКВД – он большой.

– Ни у кого больше вопрос такой не возник, – усмехнулся я, – всем по барабану. А мне тем более.

– Ложный след? – догадался Бородач.

– Течёт всё и отовсюду, – я вздохнул. – А НКВД – он большой. И люди там работают разные. Иногда безопасность наибольшую опасность и представляет. И партия у нас стала большая. А люди меняются.

– Никому не веришь?

– Себе не верю, дед. Как я кому-то поверю?

– И мне? – спросил догнавший нас Семёнов. Я промолчал. – Это что, правда то, что ты говорил про гостайну?

– Правда, Володя. Ты меня прости, но лучше не суйся в это. Добра желаю тебе. Не уверен, что кто-то из нашего отряда доживет до Нового года.

Все мои спутники встали истуканами. Я прошёл ещё несколько шагов, тоже остановился. Они смотрели на меня тяжёлыми взглядами.

– Что? Думаете, мне легко? Да я уже проклинаю тот день, когда родился. Вы хоть понимаете, что от знаний в башке этого насильника зависит даже не исход этой войны, а послевоенный мир? Судьба всего, блин, долбаного человечества! Думаете, мне это надо? Как будут жить ваши внуки, думали? Какова цена? Цена – миллиарды жизней. Даже не миллионы – миллиарды, понимаете? Что моя или ваши жизни? Володя, не лезь в это. Ты должен всё забыть и ничего не знать. Постарайся.

Я побрёл дальше, понурясь. Шило побрёл в другую сторону, мои спутники – за мной.