Жуков. Портрет на фоне эпохи - Л. Отхмезури

Полностью принимая выводы Риза, невозможно не увидеть того, что офицеры РККА, от лейтенантов до маршалов, были до мозга костей пропитаны страхом перед Сталиным, партией и НКВД, страхом перед доносами и перед шпионами. Эти страхи будут регулярно подпитываться арестами, хотя и в меньших количествах, которые продолжатся в 1939, 1940 и 1941 годах, а также передаваемыми шепотом рассказами о пытках, ссылках, бесследных исчезновениях. Боясь начальников, нижестоящие будут избегать любой инициативы, станут стараться обеспечить себе прикрытие от всех возможных случайностей; по отношению к подчиненным, которых тоже боятся, они зачастую будут демонстрировать нереалистичность в своих ожиданиях и безжалостность в оценках. Только испытание 1941 года и отбор, произведенный им, приглушат в большей части офицерского корпуса последствия террора. За это будет заплачено тысячами жизней понапрасну погибших людей, сотнями отданных врагу квадратных километров территории и затягиванием войны.

В 1938 году семья Жуковых переехала в Смоленск, где находился штаб Белорусского округа. Александра, сильно растолстевшая, если судить по семейным фотографиям, была в восторге: в Смоленске были тротуары, семья получила полагающийся ей «фордик». Эра вспоминает, что Жуковы поселились в доме, предназначенном для высшего комсостава. Она играла с детьми сослуживцев отца. По ее словам, отношения между соседями были очень дружескими. Очевидно, она написала это потому, что в Слуцке и Минске существование стало невыносимым из-за политической атмосферы. На момент переезда Жуковых в Смоленск пик Большого террора был пройден. Сталин нажал на тормоза. Он принес в жертву Ежова, сняв его 8 декабря 1938 года с поста наркома внутренних дел. Началось время «бериевской оттепели», получившей название по имени нового шефа НКВД. Эра вспоминает этот период как очень счастливый. Она жила в красивом кирпичном доме, играла с младшей сестренкой Эллой и двоюродной сестрой Анной, племянницей Георгия Константиновича. Их навещала бабушка Устинья Артемьевна. Очевидно, в семье Жуковых была домработница – довольно распространенное явление в среде новоявленной советской «аристократии». Возле дома был сад с фруктовыми деревьями. Девочка выращивала цветы и дарила букеты приходившим гостям. Ей запомнились огромные усы Буденного, приезжавшего наградить дивизию орденом Ленина[245]. В то время Георгий Константинович, по ее рассказам, увлекался фотографией. Он целыми ночами сам проявлял пленку и с большой гордостью печатал снимки[246].

Очевидно, детским чутьем Эра уловила чувство облегчения, которое испытывали в тот период ее родители, их друзья и знакомые: казалось, кошмар закончился. В офицерских кабинетах, в школах, на заводах и в колхозах повторяли слова вождя, жестокие, циничные, но, возможно, передающие частичку того ощущения, которое испытывали многие: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее», и многие говорили: «Спасибо товарищу Сталину за нашу счастливую жизнь!» Репрессии продолжались, но в гораздо меньших размерах. В феврале 1939-го были расстреляны комкор Хаханьян, командарм Федько и маршал Егоров. В 1965 году Жуков расскажет Симонову, что не чувствовал себя в безопасности: «На меня готовились соответствующие документы, видимо, их было уже достаточно, уже кто-то где-то бегал с портфелем, в котором они лежали. В общем, дело шло к тому, что я мог кончить тем же, чем тогда кончали многие другие». Но, по крайней мере, лично для Жукова эти мрачные тучи окажутся разогнанными неожиданной инициативой японского генерала Го в 10 000 км от Смоленска[247].