1917. Русская голгофа. Агония империи и истоки революции - Дмитрий Зубов

Если прямая принадлежность Балмашова к партии социалистов-революционеров так и не была доказана, то уже летом 1902 года именно эсеры совершили покушение на виленского губернатора Виктора фон Валя и харьковского губернатора Ивана Оболенского. В первого стрелял и ранил еврейский сапожник Гирш Леккерт, второго 29 июля в саду «Тиволи» слегка подстрелил эсер Фома Качура. В кармане у последнего был найден «приговор» с текстом: «Боевая организация находит себя вынужденной выполнить лежащий на ней гражданский долг и сместить князя Оболенского единственным оставшимся в ее распоряжении средством – смертью». А на револьвере Качуры стояла надпись: «Смерть царскому палачу и врагу народа». Выбор жертв был не случаен. Оболенского обвиняли в жестоком подавлении недавних крестьянских беспорядков, а Валя в жестоком разгоне первомайской демонстрации в Вильно.

Вместо Сипягина министром внутренних дел был назначен бывший статс-секретарь по делам Финляндии Вячеслав Плеве. Он не скрывал своих консервативных, монархических взглядов и являлся сторонником «крутых» мер. Тогда у многих возникла иллюзия, что в стране наконец будет наведен порядок. Однако долго Плеве, как известно, на посту не просидел, и 15 июля 1904 года тоже был убит, на сей раз бомбистом, эсером Егором Созоновым.

Едва власти сумели хоть как-то замирить недовольных крестьян, как последовал новый удар по царизму, на сей раз со стороны рабочих. При этом всякий раз беспорядки и волнения возникали в самых разных уголках огромной империи. И всегда «неожиданно».

В начале марта 1903 года в Златоусте, что на Урале, начальство местных предприятий приняло решение о введении в действие расчетных книжек нового образца, в которых были изложены новые условия найма, труда и увольнения. При этом главным поводом для возмущения стало, как ни странно, изъятие из книжек традиционной ссылки на манифест об отмене крепостного права в 1861 году. Данный абзац был для трудящихся неким символом определенных прав и свобод. Хотя сами по себе книжки конечно же не могли вызвать восстание, это был лишь предлог, а причина в бедственном положении рабочих. Трудящиеся тотчас пообещали начать забастовку, если начальство не отменит новые условия. Отмены не последовало, и 23 марта предприятие встало. При этом расклеенные листовки с призывами к борьбе были подписаны неким Союзом народных прав.

Забастовка охватила основные цеха крупного златоустовского завода. Который выполнял военные заказы, что придало событию особый резонанс и вызвало истеричную реакцию властей. Полиция оказалась бессильна против толпы рабочих, осаждавших здание заводоуправления и квартиры начальства. Поэтому вскоре на место прибыл уфимский генерал-губернатор Николай Богданович с двумя ротами солдат. Начались облавы, в ходе которых были арестованы два агитатора. Рабочие в ответ пошли к дому горного начальника и потребовали освобождения «братьев». Богданович во время личной встречи с представителями бастующих пообещал разобраться с проблемами и освободить арестованных, но ему не поверили. На следующее утро перед зданием собралась толпа в 5000 человек и потребовала немедля освободить узников. Губернатор Богданович согласился, после чего приказал прокурору и жандармскому полковнику съездить в тюрьму и привезти обоих агитаторов к бастовщикам. Но митингующие не позволили им сесть в сани, завязалась драка, а вскоре из толпы раздались выстрелы. При этом разъяренная толпа начала выламывать двери и окна в здании, где укрылись Богданович и Зеленцов. Тогда генерал-губернатор отдал солдатам роковой приказ открыть огонь на поражение.

В результате расстрела, по официальным данным, погибло 45 человек, 83 получили ранения. Было арестовано свыше 100 рабочих, из которых 32 пошли под суд как зачинщики беспорядков. Шесть человек приговорили к тюремным срокам, еще десять к административной высылке.

Ну а губернатор Богданович был объявлен врагом народа и был приговорен революционерами к смертной казни. 19 мая 1903 года он был убит в Уфе эсером Егором Дулебовым.

Тем временем 6 марта массовые беспорядки вспыхнули в другом конце империи – Кишиневе. Это был типичный город, где местное русское, а также молдавское население сожительствовало и соседствовало с большой еврейской общиной. И притом, как это нередко бывало, город бедный, где преобладало нищенское население. Евреи, как водится, боролись с бедностью как могли, строили лавки и магазины, удовлетворяли нужды населения самыми разными ремеслами. В общем, трудились и еще раз трудились, откладывая и экономя каждую копейку. «Коренное» же население по большей части предпочитало пьянствовать, а во всех своих бедах обвинять тех же евреев. Заполонили всё! Житья христианам не дают!

Вынужденные жить в постоянном страхе, иудеи стремились к максимальной закрытости, а остальные в ответ сочиняли про них всевозможные басни и страшилки. Попутно складывая легенды о несметных сокровищах, накопленных исключительно «крохоборством» и «жадностью». При этом кишиневский молдавский пролетариат не гнушался ходить к еврейским ростовщикам одолжить денег на водку, но при случае всегда готов был поквитаться с ними. В Кишиневе открыто издавалась антисемитская газета «Бессарабец». «Станьте такими же христианами, как мы сами, и нашими равноправными братьями и полноправными гражданами Великой России, – писал в одной из статей главный редактор издания некий П. Крушеван. – Евреям-христианам предоставляются все права, все преимущества коренного населения страны, вплоть до замены своих фамилий русскими». Газета пропагандировала популярный у части народа лозунг: «Либо креститесь, либо уезжайте из России!»

В этой типичной для царизма ситуации была нужна лишь спичка, чтобы произошел взрыв.

6 апреля в первый день Пасхи на городской площади возникли некие инциденты между евреями и христианами. Кто именно кого первый оскорбил и обидел, так и осталось до конца не выясненным, но уже спустя полчаса значительная часть мирного с виду города превратилась в арену массовых побоищ. Погром продолжался в течение двух дней. Было разграблено, разрушено и сожжено 600 магазинов и 700 домов, убито 45 евреев, около четырехсот получили ранения, в том числе женщины и дети. При этом силы правопорядка долгое время никак не вмешивались в ситуацию, а местный губернатор фон Раабен, которого называли благодушным стариком, все это время лишь названивал в разные инстанции по телефонам.

В следующие дни вся пресса была полна гневных статей. «Человеческих жертв сотни, как после большого сражения, – писала газета „Киевлянин“. – А между тем никакой драки не было. Били смертным боем людей безоружных, ни в чем не повинных». «Такого погрома, как Кишиневский, не было еще в новейшей истории, и дай Бог, чтобы он не повторился никогда», – сообщала передовица в «Новом времени». «Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее предотвратить безобразие», – писал «Русский вестник».

Дела о погроме потом шли в судах в течение целого года. Уже летом 1903 года было осуждено к различным срокам 314 человек из 566 арестованных. Губернатор был уволен, а полицейские чины переведены в другие губернии. Однако это уже не могло восстановить изрядно пострадавший престиж власти. К тому же в иностранных газетах было опубликовано некое «перехваченное» письмо министра внутренних дел Плеве губернатору фон Раабену, предупреждавшее о готовящемся погроме и указывавшее на нежелательность применения оружия против толпы.