Распутин. Вера, власть и закат Романовых - Дуглас Смит

«В сущности, Русь разделяется и заключает внутренне в себе борьбу между:

– Витте

– и старцем Гришею, полным художества, интереса и мудрости, но безграмотным.

Витте совсем тупой человек, но гениально и бурно делает. Не может не делать. Нельзя остановить. Спит и видит во сне дела.

Гриша гениален и живописен. Но воловодится с девицами и чужими женами, ничего “совершить” не хочет и не может, полон “памятью о Божественном”, понимает зорьки, понимает пляс, понимает красоту мира – сам красив.

Но гений Витте не достает ему и до колена. Гриша – вся Русь»¹.

Как пишет один историк, Розанов был, пожалуй, первым «Распутиным русской литературы, ее enfant terrible». Как и поэт Николай Клюев, он был единственным великим писателем Серебряного века, который пошел против общественного мнения и принял Распутина. Анна Ахматова чувствовала, что они родственные души. О знаменитом петербургском кафе «Бродячая собака» она писала так: «И я не поручусь, что там, в углу, не поблескивают очки Розанова и не клубится борода Распутина»².

После ужина у Филиппова Розанов постоянно думал о Распутине. Он возвращался к нему снова и снова. В конце апреля он написал отцу Павлу Флоренскому, богослову и человеку энциклопедических знаний: «Григория Расп[утина] два раза видел […] Удивительное впечатление, и “все ясно”. Никакого хлыста, полная темнота, но вполне гениальный мужик, и, конечно, при дворе гораздо интереснее говорить с ним, чем с вылощенным камергером. Он мне во всех отношениях понравился»³.

Розанов какое-то время изучал Распутина. В очерке для книги «Апокалиптическая секта (хлысты и скопцы)»⁴, опубликованной в 1914 году, Розанов, описывая недавнее общение с Распутиным, назвал его основателем новой религии. Глядя на Распутина, сидящего за столом в окружении своих преданных последователей, Розанов вспоминал цадиков, праведников у хасидов. Цадик – это не раввин, но глубоко духовный человек, имеющий преданных сторонников. Это тот редкий человек, имеющий особую связь с Божеством, молитвы которого чрезвычайно сильны и эффективны. От цадика исходит святость. Последователи его подбирают крошки с его тарелки, полагая их святыми. Некоторые даже собирают обрывки его одежды, чтобы благодать снизошла на дом. Люди обращаются к цадикам за исцелением или духовным советом, а также с более светскими просьбами, всегда принося с собой «искупление души» – какую-то сумму денег⁵.

Наблюдая за Распутиным, Розанов уверился в том, что является свидетелем мистического рождения святости: «Мы, собственно, имеем возникновение момента святости. Но этого мало, – начало момента, с которого начинается религия. […] Суть «религии», таинственное «электричество», из коего она рождается и которое она манифестирует собою, и есть именно святое: и в “хасидах”, “цадиках” […] и вот в этом “петербургском чудодее” мы, собственно, имеем “на ладонь положенное” начало религии и всех религий…»

Распутин был истинно «религиозной личностью», в отличие от большинства русских священников. Как и в великих пророках, в нем проявились «признаки» близости к Богу (его молитвы, его исцеления), и это, как пишет Розанов, в сочетании с явным неприятием «европейского типа религии» и ужасало окружающих. Даже в вопросе о любовницах Распутина Розанов видит параллели с ветхозаветными пророками. Разве Авраам не спал с Агарью, рабыней Сары? Разве его внук Иаков не имел одновременно двух жен – Рахиль и Лию? Разве не занимался он сексом и не имел детей от их служанок? Розанов пишет, что все это совершенно «невообразимо» для русского ума.

В Распутине воплотилось эпохальное реформирование русской религии: