Похищение Эдгардо Мортары - Дэвид Керцер

В июле 1870 года Франция совершила ошибку, объявив войну Пруссии, и уже через несколько недель прусские войска разгромили французскую армию. Остававшихся в Риме французских солдат отозвали на родину, Наполеон был низложен, и во Франции вместо монархии провозгласили новую республику. Теперь, когда французские войска окончательно убрались, а сама Франция больше не представляла угрозы, итальянский парламент постановил, что Рим следует сделать столицей государства, а для осуществления этой цели в случае необходимости разрешалось предпринять военные действия. В последний момент, желая избежать кровопролития, король Виктор Эммануил отправил папе письмо, в котором просил его согласиться на вход итальянской армии в Рим, а также гарантировал папе полную духовную независимость Святейшего престола. Однако Пий IX не пожелал идти на такой сговор с дьяволом и продолжал упорно стоять на своем.

Впоследствии итальянская армия под командованием генерала Раффаэле Кадорны вошла в область Лацио и приблизилась к окраинам Рима, не встретив никакого сопротивления. 20 сентября 1870 года войска проломили брешь в городских стенах и вошли в город через ворота Порта Пиа. После короткой схватки с горсткой папских гвардейцев итальянцы положили конец папскому правлению в Риме. Папа укрылся в Ватикане. Ватиканские здания и прилегающую к ним территорию военные трогать не собирались. Спустя шесть недель, выставляя себя узником Ватикана, Пий IX выпустил энциклику, в которой клеймил итальянскую оккупацию территории Святейшего престола как «несправедливое, насильственное, незаконное и недействительное» действие, а также отлучал от церкви короля Италии и всех, кто вместе с ним участвовал в узурпации власти над Папским государством^[384].

В своих мемуарах генерал Кадорна вспоминал те первые головокружительные дни итальянской оккупации Рима как время, когда можно было исправить зло, причиненное при старом режиме. Из всех этих зол он подробно остановился на одном — на похищении и насильственном удержании Джузеппе Коэна. «Шестью годами ранее, — писал он, — это событие потрясло весь цивилизованный мир».

Генерал рассказал о том, что произошло, когда через две недели после битвы у Порта Пиа родители Джузеппе вернулись в Рим и бросились в церковное заведение для сирот, где их сын жил последние шесть лет. Коэны застучали в дверь, но их «стал грубо прогонять директор». Видя, что по улицам сердито расхаживают все более многочисленные толпы евреев, сам начальник римской полиции решил взять дело в свои руки. Он лично явился в сиротский приют, но ему сообщили, что мальчика там больше нет: он сбежал. «Однако, — писал генерал, — в действительности его тайно переправили в другое место, и мы выяснили, где именно его прячут». Джузеппе забрал один из священников, служивших в приюте, и они вместе с мальчиком, переодевшись в гражданскую одежду, укрылись в доме одного из работников приюта, мирянина. Там полиция нашла их и передала мальчика родителям.

В своем донесении начальству о завоевании Рима генерал Кадорна описывал все это и обсуждал щекотливый вопрос о том, какие меры следует применить к тем, кто отобрал мальчика у родителей. «Хотя папские законы внушали мне сомнения в возможности наказать людей, которые изначально захватили Коэна, я счел справедливым под свою ответственность арестовать директора сиротского заведения и того человека, который помогал прятать мальчика, чтобы удовлетворить требования общественной совести. Таким образом, сейчас этим делом занимаются судебные власти»^[385]. И директора, и работника приюта, который прятал у себя мальчика, бросили в тюрьму.

Но с точки зрения римских евреев, да и итальянских либералов, это, казалось бы, триумфальное завершение печальной истории обернулось далеко не счастливой концовкой. Когда мать Джузеппе, не говорившая с сыном с того самого дня шесть лет назад, когда тот ушел на работу в сапожную лавку, наконец-то увидела его снова, она бросилась обнимать своего — теперь уже шестнадцатилетнего — мальчика и осыпать его поцелуями. Но, как писал Кадорна, «все было напрасно. Голос крови был в нем заглушен, он смотрел на мать с полным равнодушием, и циничный директор приюта изрек: „Его уже нельзя считать членом собственной семьи“». Тем не менее директор не мог помешать Коэнам забрать сына с собой, и 9 октября Джузеппе передали матери. Однако, как описывал эту сцену местный корреспондент либеральной газеты, «для своей отчаявшейся, плачущей матери у него нашлись лишь презрительные и злые слова, он повторял, что с ней у него больше нет ничего общего»^[386].

Несмотря на возражения юноши, суд постановил, что он должен вернуться к родителям, — на том основании, что отец обладает законными правами на него. Понадеявшись на то, что с отъездом из Рима к сыну вернется прежняя привязанность к родным, Коэны увезли его в Ливорно^[387]. Но Джузеппе так и не переменился, и как только появилась возможность, он вернулся в Рим и стал священником.

Семья Мортара тоже жила в Тоскане. Они переехали из Турина во Флоренцию в 1865 году, когда туда же переместилась и столица Италии. Подобно Микеле и Фортунате Коэнам, Момоло Мортара последовал по пятам итальянской армии в Рим в надежде вернуть себе сына. Но, возможно, не он первым из всей семьи достиг Рима, потому что, судя по некоторым рассказам, его опередил сын Риккардо. Это был тот самый Риккардо, который двенадцать лет тому назад, в достопамятный и трагичный июньский вечер, бросился бежать по улицам Болоньи, чтобы поскорее найти дядьев, а потом в слезах рассказал им, что домой к ним нагрянула полиция и хочет забрать младшего брата. Возможно, помня о той своей роли, Риккардо решил вступить в ряды итальянской армии — ко времени битвы при Порта Пиа он был молодым офицером пехоты.

Хотя патриоты всячески старались раздуть важность этого сражения, в военном отношении оно представляло собой какую-то пародийную схватку несоразмерных сил. Когда итальянские войска ворвались в город через пробитые стены, Риккардо, который бился в отряде под началом генерала Кадорны, ринулся в Сан-Пьетро-ин-Винколи, где, как было известно, находился его брат. Но, когда Риккардо в форме итальянского легкого пехотинца появился на пороге монастырской кельи Эдгардо, его ждал весьма грубый прием. Его 19-летний брат в одеяниях послушника прикрыл глаза ладонью, как бы ограждая их от кощунственного зрелища, и знаком велел Риккардо оставаться на месте. «Изыди, Сатана!» — прокричал Эдгардо. Упавший духом Риккардо ответил: «Я твой брат». На что Эдгардо сказал: «Не приближайся ко мне, сними вначале эту форму убийцы»^[388].