Терракотовые сестры - Людмила Коротич

Крепость готовилась к осаде. Запасы провизии и воды, частые рейды по границам и вылазки к обнаруженным разведчиками тайникам. Аррет словно чувствовал, что готовится какая-то очень важная битва, и не давал скучать жителям Форта. Почти каждую ночь поступали вести о новых артефактах, почти каждый день дозоры натыкались на новые тайники среди скал и песка.

– Наша пневмопочта идет на рекорд, – пошутила Говард, когда глянула на выросшую во дворе кучу разномастного железа. – Твори – не хочу! Материала хватит на двоих техномагов, – и тут же осеклась. – Она одна такая осталась в Масаде.

Казакова понимала, что Мэри Лу чувствует. Но говорить о своей боли женщина решалась лишь по ночам, когда была уверена, что только Маша ее слышит. От нее не было смысла прятаться, она все видела и так. И все больше убеждалась Казакова, что связана с американкой почти так же, как с Мэй. А может быть, и без «почти». Проверить нельзя было: Кайно не спросишь, а матери далеко.

– Да я и не знала свою биологическую мать, – рассказала как-то Мэри Лу, когда страдала бессонницей в одну из холодных ночей подготовки к осаде. Как ни странно, больше бежать она не пробовала. – Зато матерей и сестер вокруг меня десятка четыре проживало. Мать Иоланда, сестра Агнесса, мать Береника, сестра Присцилла, я же в католическом приюте для сирот выросла. Я их «сестры-пингвинихи» называла про себя, когда злилась. А они, когда злились на меня, шипели в сердцах каждая по-своему. Версии моего рождения часто не совпадали. То араб там какой-то фигурировал, то еврей, то террорист, то прихвостень темных сил. Только не смейся. Монахини же со стороны кажутся одинаковыми, а внутри-то все непросто. Но, ты знаешь, это нормально, что под одинаковой одеждой всего намешано.

Сонная Маша обычно и не думала смеяться, ее так срубало к вечеру, что не хватало сил даже запустить подушкой в говорящую с воплем «Дай поспать!». Работа и жара делали свое дело, и Машин организм реагировал правильно. Появившись в Форте внезапно, так же внезапно Маша стала его частью: рабочие руки по хозяйству всегда нужны. Да и с Изамом девушка как-то сблизилась после сцены с арбалетом. Он сказал ей уже больше пяти слов подряд!

А вот Мэри Лу ничего не брало. Ей так хотелось поговорить, что, сделав за день десять механоидов, починив блуждающий пролом и соорудив бонусом пару арбалетов из хлама, Говард приходила в свою комнату, келью, как она ее называла теперь, и еще полночи говорила. Вторую половину ночи она ворочалась, заметив, как угнетающе просторно теперь на низкой кровати у окна.

– Я, наверное, говорю с тобой, потому что не хочу сойти с ума от чувства вины, а отпустить грехи мне, как в детстве, некому. Ни на горох поставить, ни в карцер посадить, ни сказать: «Десять раз «Розарий» и вымети все дорожки в саду, и Господь простит». То, что белорясники предлагают, – это не наш с тобой Христос. Уж поверь, в символах веры я поднаторела с детства. Только местным сравнивать не с чем, вот и путают божий дар с яичницей. Хотя, с другой стороны, одно доброе дело их Спаситель сделал, косвенно. Мы с Фархадом встретились из-за происков его приспешников.

…Мэри Лу не осеняла себя крестным знамением с тех пор, как вышла из стен приюта. Как в кино, худышка в темном платье и с небольшим чемоданом и грантом на обучение. Но платье, конечно, было закинуто куда подальше после недели учебы. Джинсы и футболка надолго стали новой форменной одеждой. И повидали немало. Но сейчас рука женщины сама невольно потянулась ко лбу, а пальцы сжались в щепоть. Так захотелось помощи от высших сил, охраны хотя бы! Говард сама себя одернула и сунула руку поглубже в громадную брезентовую сумку на плече. Твердость складного арбалета в ладонях очень успокаивала. А тот словно сам ждал момента, когда его погладят, и прильнул полированным изгибом к горячей коже. Никто особенно не обращал внимания на тощую женщину в запыленных одеждах. Тут много таких же. Разве что волосы у нее короче, чем у местных, ну да под шарфом не слишком в глаза бросается. Да и кто будет смотреть на нее, когда тут такое творится!

На базарной площади запыленного песками городка, на возвышении, сложенном из неотесанных камней, привязанный за руки к железной ржавой трубе, как к перекладине на столбе за спиной, висел высокий черноволосый мужчина. Столб венчало что-то вроде серебряного колпака. Рот человеку кто-то предусмотрительно завязал. Ноги ему тоже связали и туго закрепили у основания эшафота.

То, что это эшафот и казнь, сомневаться не приходилось. Человек на нем – жертва – что-то мычал, пытаясь уворачиваться от летящих в него камней. Палачом же была вся толпа. Каждый, кто оказывался впереди, кидал в несчастного острый булыжник. Грудь казненного вздымалась от боли, тело дергалось, насколько возможно – редко кто промахивался. У основания столба уже лежало много буро-красных окровавленных камней. Солнце быстро сжирало влагу на них, превращая кровь в сухие пятна.

Толпа бурлила, все толкались, прорываясь вперед или отходя назад, но каждый норовил поработать локтями. Людской поток подхватил и Мэри Лу. Ее несло к эшафоту, кто-то толкнул ее в живот, кто-то задел плечом, кто-то проорал над самым ухом: