Странствия шута. Книга 2. Сага о Фитце и Шуте - Робин Хобб

Позвольте напомнить вам о забывчивости. Всем нам случалось что-нибудь забыть. Не прийти на встречу с другом, не вытащить вовремя хлеб из печи или запамятовать, куда положили нужную вещь. Это забывание, о котором всем известно.

Но есть и забывчивость иного рода, та, о которой мы задумываемся редко. Вот, скажем, фазы луны. Вряд ли они присутствовали в ваших мыслях, пока я о них не упомянула. Их оттеснила в сторону еда у вас на столе или тропа у вас под ногами. Ваш разум не сосредоточен на луне, и потому большую часть времени вы о ней не помните. Или, возможно, лучше сказать, вы не вспоминаете об этих сведениях в настоящее время.

Если я войду в комнату, когда вы зашнуровываете ботинок, и скажу: «Сегодня будет чудесная луна», вы тут же вспомните о ней. Но пока я не вызову ее в вашей памяти, вы не будете о ней помнить.

Нетрудно понять, что большую часть своей жизни мы не вспоминаем почти ни о чем, кроме того, что требует нашего внимания в каждую отдельно взятую минуту.

Наиболее распространенный дар не-вполне-Белых – видеть обрывки будущего во сне. Однако некоторые, очень немногие из них, умеют находить будущее, удаленное от нас не более чем на мгновение ока, то будущее, в котором определенный человек не помнит о том, что мы желаем скрыть от него. Такие избранные могут убедить человека не вызывать что-либо из памяти. И таким образом, обладатель сего редчайшего таланта способен делать людей или события невидимыми, почти забытыми. В наших записях упоминаются метисы, которые могли поддерживать такую забывчивость в одном человеке. Упоминаются и несколько таких, кто умел заставить забыть о чем-либо группу из шести человек. Но в юном ученике по имени Виндлайер, по моему глубокому убеждению, обнаружился поистине выдающийся дар. Уже в возрасте семи лет он мог управлять разумом семи моих воспитанников, заставляя их забыть о голоде. И потому я прошу передать его под мое начало, чтобы я могла развить в нем этот талант.

Из архива Слуг, записка лингстры Двалии

Мне становилось лучше. Об этом твердили мне все, даже Шун. Я сомневалась в их правоте, но спорить не было сил. Кожа облезла и больше не шелушилась, лихорадка прошла. Меня больше не била дрожь, и я теперь могла ходить не спотыкаясь. Но мне стало труднее слушать людей, особенно если говорил не один человек, а больше.

Наш путь становился труднее. Напряжение между Двалией и Элликом росло. Нам потребовалось перейти реку, и они почти весь вечер проспорили, где лучше это сделать. Я впервые видела, чтобы они ссорились. У них была карта, и они препирались над ней, стоя не у нашего костра и не у костра калсидийцев, а между ними. В одной деревне был паром. Двалия утверждала, что этот путь потребует от Виндлайера слишком больших усилий.

– Ему придется не только заставить забыть о нас всех, кто ждет переправы, но и затуманить разум паромщика. И не один раз, а целых три, чтобы мы смогли перевезти все сани и лошадей.

Двалия считала, что лучше воспользоваться мостом, но для этого надо было проехать через большой город.

– Это самое подходящее место для засады, – упирался Эллик. – И потом, если Виндлайер не может затуманить паромщиков, как он затуманит целый город?

– Мы промчимся через город в самые темные часы ночи. Через город, через мост, а потом через небольшое торговое поселение на другом берегу.

Я прислонилась к Шун. Она вся была напряжена, так старалась подслушать. А я устала слушать их голоса и мечтала о тишине. О тишине и нормальной еде. Дичи попадалось мало, и последние два дня мы перебивались овсянкой и бурым супом. Вещи уже были сложены в сани, лошади запряжены. Калсидийцы ждали верхом, в походном строю. Небелы стояли возле своих лошадей. Все ожидали, когда Двалия и Эллик придут к решению: мост сегодня или паром завтра? Мне было все равно.

– А как они в прошлый раз перебрались через эту реку? – спросила я Шун.

– Заткнись! – шепнула она так тихо, что разобрала только я.

Это заставило меня сосредоточиться на разговоре.