Путешествие белой медведицы - Сьюзен Флетчер

В следующие несколько дней мне удалось уговорить медведицу поесть. Кусочек лосося, немного форели, чуть-чуть говядины и свинины; я кормил её с рук и сидел рядом. Но этого было мало. Я прекрасно знал, сколько она ест: на корабле она могла за раз умять ведро трески.

Медведица перестала беспокойно расхаживать по клетке, я не чувствовал в ней желания сбежать. Она не проявляла интереса к окружающему миру; лишь безразлично всматривалась вдаль. Иногда мне удавалось немного поднять ей настроение, когда я пел или чесал ей за ушком: она урчала от удовольствия и обнюхивала мои волосы и шею.

Смотритель вспомнил, что я говорил ему о питании медведицы в Нидерландах, и принёс ей три или четыре вида яиц и немного ежевики. Медведица слизывала по одной ягодке с моей ладони и проглатывала их, а к яйцам не притронулась. Я попросил доктора рассказать о том, как она съела кроличью ножку в амбаре в Бергене. На следующий день смотритель принёс ей зажаренного кролика. Я протянул медведице мясо. Она принюхалась, но оторвала лишь небольшой кусочек шкурки.

— Ну поешь, мишка! — попросил я. — Глупая ты башка, ну поешь!

День шёл за днем; смотритель приносил ей самое разное мясо: ягнёнка, лису, гуся. Иногда она проявляла интерес, но всегда съедала только пару кусочков. Время от времени доктор и смотритель о чём-то с тревогой переговаривались. Я часто слышал слово «леопард» в их разговорах и спрашивал доктора об этом. Он не хотел отвечать, но в конце концов сдался.

— Как я понял, несколько лет назад император Фредерик подарил королю Генриху трёх леопардов. Они почти перестали есть и ко всему утратили интерес.

— И что с ними было потом? — спросил я.

Доктор помедлил с ответом, но всё же сказал:

— Один за другим они умерли за несколько лет.

Умерли. Сердце сжалось от этого страшного слова.

Я думал, что, если буду проводить с медведицей хотя бы небольшую часть дня, она повеселеет; думал, что ей нужен я и этого будет достаточно; что я смогу залечить её душевные раны. Но я так и не смог понять, из-за чего разбилось её сердце. Может, из-за тоски по дому; может, потому что ей запретили жить той жизнью, для которой она была рождена. А ещё его могла разбить клетка.

Но что будет с моим сердцем, если медведица не будет есть? Как я смогу жить дальше, если она умрёт?!

Смотритель сообщил доктору, что охотник на тюленей скоро вернётся и что полярные медведи могут месяцами не есть, когда лёд на море ломается и охота на тюленей невозможна.

Я прекрасно знал, как моя медведица любила вкус тюленя: она поплатилась своей свободой за это.

Я возлагал большие надежды на возвращение охотника.

* * *

Медведица спала в полуденный зной, и часто в это время я помогал смотрителю кормить других животных в зверинце. Там была рысь, каких я не раз видел в Норвегии, и две другие кошки чудовищных размеров, которые выглядели диковинно и устрашающе. У одной из них была гладкая чёрная шерсть; другую, тёмно-жёлтую, украшала объёмная пушистая грива. Ещё там жили хищная полосатая собака и длинношеяя горбатая лошадь, какой я никогда не видел раньше. Кроме того, в зверинце можно было увидеть небольшого зверька, спину которого покрывали чёрно-белые иглы — они гремели, когда зверёк передвигался; и очень необычная синяя птица, размером с ягнёнка, которая кричала, как испуганный ребёнок, и раскрывала веером свой потрясающий хвост с блестящими разноцветными перьями. Эти животные тоже были оторваны от дома и заключены в клетки, но тем не менее они ели и выглядели здоровыми.

В следующий раз, когда доктор пришёл в менажерию, я попросил его расспросить мастера де Боттона об этом. Смотритель обернулся и мрачно взглянул на меня, когда понял, о чём говорит доктор. Отвечая, он смотрел мне в глаза, как обычно это делал, хотя я понимал лишь некоторые из его слов.

— Он говорит, что не знает, — перевёл доктор, — почему одному животному хорошо, а другому нет. Возможно, некоторым здесь слишком холодно, а твоей медведице слишком жарко. Кроме того, они едят здесь непривычную еду, которая, быть может, им не подходит.

Смотритель решил добавить что-то ещё. Доктор выслушал.

— Он считает, что некоторые дикие животные, как и люди, не перестают скорбеть о том, что потеряли.

Зов сердца.

Я кивнул.

Многим кажется странной мысль о том, что животные могут страдать и грустить, но я долгое время жил в поместье и видел, как овца несколько часов блеяла над телом погибшего ягнёнка, а собака неделями печалилась после гибели собрата.

Была ли медведица мамой? Тосковала ли по своим медвежатам?

Моё сердце в очередной раз сжалось от боли.

Мама! Я не мог вернуться к ней сейчас и не знал, смогу ли когда-нибудь. Но теперь я хотя бы мог её успокоить.

Тем вечером, после ужина, я попросил доктора написать за меня письмо.

— Кому? — спросил доктор.

— Моей матери. О том, что со мной всё хорошо.

* * *

Хотя доктор планировал вернуться в Берген, корабль ушёл без него. Мы перебрались из нашего номера в гостинице в небольшую комнатку над сапожной мастерской, и доктор начал принимать пациентов.

По вечерам мы вместе ужинали в соседней пивной. Позже он стал учить меня французскому, поскольку смотритель и большинство знатных людей в городе говорили именно на этом языке, а английским доктор владел не лучше меня.

Каждый день я возвращался в крепость к медведице. Я больше ни разу не видел ни короля, ни его свиты. Доктор сказал, что у короля много за́мков и он останавливается в Тауэре не так уж часто.

И вот, в один прекрасный день я увидел, как смотритель идёт от ворот, ведущих к реке, и катит перед собой тележку. Он позвал меня.

Наконец-то: тюлень!

Маленький, печальный и серый. Вместе мы закинули тюленя в клетку и захлопнули дверь. Медведица приподняла голову, принюхиваясь, как будто учуяла давно забытый запах на ветру. Она медленно поднялась на ноги, притронулась носом к тюленю, затем повернулась и снова легла на пол.

Смотритель опустил голову. Я проскользнул в клетку, запустил пальцы в шерсть медведицы и потрепал её.

— Ешь, — сказал я. — Это же тюлень! Разве ты не видишь?

Она тяжело вздохнула, но не пошевелилась.