Секретный агент S-25, или Обреченная любовь - Валентин Лавров

Итак, под заголовком «Великая хартия свободы» были опубликованы «Акт об отречении императора Николая II» и «Акт об отказе великого князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти». С брезгливым любопытством Соколов рассматривал портреты министров «Первого общественного кабинета» — все старые знакомые. И еще групповой портрет Временного правительства — от Родзянко до Керенского: все сытые, хорошо одетые, очень самодовольные, полагающие, что править громадной и непредсказуемой Россией все равно что пульку раскинуть.

Соколов не удержал восклицания:

— А это что такое? «Декларация Союза русских писателей»… Ну только этих не хватало, все сделали, чтобы народ развратить!

Стал читать, и от гнева заиграли желваки на скулах: «Революционная Россия осуществила на деле то, что проповедуется русскою литературою уже более ста лет… И могут ли в эти великие дни не быть переполнены радостью безмерной и энтузиазмом безграничным сердца писателей русских при виде величайшего торжества свободы, при созерцании чудеснейшего из всех известных всемирной истории переворотов?.. С чувством сладостнейшего душевного удовлетворения взирает русское литературное сознание на происходящее, и радостно ему видеть, что пышно взошли теперь семена, впервые брошенные именно русскою литературною мыслию…»

— Тьфу, какая мерзость! — воскликнул Соколов. — Но не все ведь изменили государю, наверняка есть много преданных ему людей, тех, на ком держалась и процветала монархическая Россия?

И сколько ни листал газеты и журналы, гений сыска не нашел ни единого голоса в защиту государя, по своей воле оставившего трон. Зато в той же «Ниве» прочитал нечто постыдное:

«Временное правительство на своем заседании № 10 заслушало вопрос о лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги. Постановили: признать Николая II и его супругу лишенными свободы… Поручить генералу Алексееву предоставить для охраны царя наряд». И далее: «Главнокомандующий генерал Лавр Корнилов взял на себя обязанность сообщить о решении Временного правительства об аресте императора и его жены».

Соколов отшвырнул от себя глупую писанину, застонал:

— Разрушители великой России! Где ваш стыд, где совесть? Жизнь коротка, зачем пятнать ее позором? Ведь вас проклянут потомки. Не ведаете, что творите… Со слезами на глазах будете вспоминать о счастливой жизни, против которой бунтовали, да поздно станет. Господи, да что ж это за страна, где сытые мятутся, голодные не хотят работать, генералы забывают о присяге и все довольны собой, но недовольны властью? Нет, невозможно понять движения русской души…

Прошелся по комнате, устланной толстым ковром, с усмешкой подумал: «А разве меня, природного русского, поймет кто-нибудь? Ведь могу спокойно жить в Померании, со временем забрать к себе семью и отца. Ан нет, иду сознательно на смертельный риск — пытаюсь уничтожить подводную лодку. И все это лишь потому, что дал слово офицера государю. Все отреклись от него. Кстати, и это сделано по-русски, без уважения к царской персоне. Ведь самодержец сам лишил себя трона, а империю — монархии! Ум нормального человека всего этого не вместит. Россия!..»

Соколов выключил электрическую лампу, открыл настежь окно, улегся на узкую кровать. На память пришли строки Беранже о «революционной свободе», которые тот написал, сидя в тюрьме Святой Пелагии в Париже: «Ее дары едва ли нам пользу принесли, мы скипетр потеряли и палку обрели».

Спустя несколько мгновений он уже спал. Последней мыслью было: «Завтра перейду к решительным действиям. Господи, не оставь меня…»