Киллер - Павел Астахов

«Иду ночью, стараясь не попадаться никому на глаза. Свои могут принять меня за боевика и изрешетить пулями раньше, чем я что-то вякну. Местные убьют не сразу, но когда узнают, что я русский… лучше даже не думать об этом.

Ночью в горах холодно. Хочется есть. Вчера вечером поймал ящерицу. Слопал прямо так, сырую. Мясо безвкусное, как салфетка. А под утро повезло. Я нашел раненую птицу – у нее было сломано крыло. Свернул ей шею, кое-как ощипал и съел.

Ловлю себя на мысли, что постоянно думаю о Франце. Изнутри меня рвут в клочья противоречивые чувства. Если бы не он, то я до сих пор сидел бы в том вонючем бараке, и рано или поздно меня убили бы. Но именно Франц и завел всю нашу группу в эту клоаку, где я заживо гнил две недели. Из-за него все наши ребята лежат в земле.

После долгих размышлений прихожу к простому выводу – я все равно убью его. То, что он мне позволил уйти, имеет какое-то объяснение. Франц палец о палец не ударил бы, если бы ему не светила конкретная выгода.

Вопрос только в одном – какая ему польза от моего побега?!

Пока что я не нахожу ответа.

Следующая ночь еще холоднее. Лежу, укутавшись каким-то тряпьем, которое нашел на дне ямы с мусором. Стучу зубами. Вспоминаю маму. Папу. Он умер, когда мне едва исполнилось шесть лет.

Отец работал в милиции, был участковым. Его зарезал какой-то рецидивист. Соседи жаловались на шум, и отец пришел к своему убийце домой, чтобы приструнить компанию уголовников. Там он и получил заточку в спину.

Слышу, как воет ветер. Где-то позади раздаются шуршащие звуки. Змея?

Пальцы мои сжимают рукоять кинжала, и я перекатываюсь на живот. Передо мной оборванный мужик, заросший, словно Робинзон Крузо. Даже в темноте вижу, с какой ненавистью он смотрит на меня. В руках карабин.

– Вставай, – хрипит он.

Я лежу и показываю на ногу, мол, не могу, ранен.

Мужик брезгливо харкает в сторону, затем тычет стволом в бок.

– Вставай, падаль!

Я очень медленно поднимаюсь.

– Русская свинья, – цедит он.

Ствол карабина смотрит прямо мне в глаза.

Я улыбаюсь. Что-то в моем лице заставляет бродягу с оружием отшатнуться. Он визжит, его палец ползет к спусковому крючку. Я, не раздумывая, кидаюсь в атаку. Кинжал распарывает тряпье, погружаясь в плоть. Бродяга кричит, выпучив глаза. Я отступаю и наблюдаю, как он корчится и через минуту затихает.

Беру карабин, проверяю и со смехом бросаю – в нем нет патронов.

Ухожу дальше. Кто знает, может, он тут не один?..

На следующий день подхватываю простуду. Дышать тяжело, сухой кашель, конечности ломит, но с наступлением темноты все равно ползу.

Я начинаю бредить. Иногда хочется плакать. Губы обветрены, трещины кровоточат. Проваливаюсь в забытье.

Прихожу в себя, когда меня кто-то тормошит, причем не особенно церемонясь, словно шлюху, которая плохо обслужила клиента.

Открываю глаза. Лица русские.

– Братишки! – шепчу я, протягивая к ним руки.

Их лица не меняются. Парни смотрят на меня, как на собаку со сломанным хребтом, которую переехал грузовик, со смесью жалости и отвращения.

Меня куда-то тащат. Только сейчас понимаю, что на мне тряпки убитого боевика.

– Я свой, братишки.

Пытаюсь себя успокоить. Мол, скоро все устаканится и встанет на свои места. Я расскажу им…