Знак И-на - Татьяна Веденская

— Мы решили, что он переобулся.

— Вы решили, что не стоит заморачиваться. И я вас понимаю, ради какого-то чурки упахиваться — себе дороже. Только проблема в том, что теперь мне приходится все это заново расследовать. Время упущено, информация забыта и уничтожена. В общем, дорогой вы мой человек, если вам совершенно нечего мне сказать, то я поеду обратно в Москву, а там я напишу в рапорте в Следственный комитет, что вы даже не пытались разрабатывать имеющийся в деле след третьего.

— Но я…

— Что — но я? Сейчас не время опасаться за свои погоны, Панков. Мне нужна информация. Что скажете? Есть у вас для меня информация?

Панков недовольно осмотрелся по сторонам, словно в поисках выхода. Было понятно, что московский оперативник Панкову решительно не нравился, но еще меньше ему нравилась перспектива оказаться фигурантом в рапорте. Тут, в Саранске, таким рапортом можно было разрушить всю карьеру. Начальство за такое по головке не погладит. С другой стороны, окажи поддержку — и получится, что ты сработал топорно и отправил за решетку невиновного. Самое обидное, что из Губаханова невиновный — как из коровы гоночный автомобиль.

Да, третий был. Панков это, конечно же, знал. На месте преступления в тот день имелись «свои моменты», от которых Панков предпочел отмахнуться. Три стакана. Три места вокруг самодельного стола, сооруженного из картонной коробки и куска фанеры. Следы шин в мерзлой грязи, которые не удалось приписать ни одной из машин, появлявшихся на стройке.

— Мои оперативники фотографировали, — тихо произнес Панков. — Я сейчас попрошу их переслать вам фотоархив.

— Спасибо, это мне очень поможет, — кивнул Иван, не спрашивая, какого хрена этот так называемый фотоархив не имеется в деле. — Что еще?

Панков рассказал все, что помнил. Иван спокойно слушал, не перебивал, иногда задавал вопросы и никак не показывал, что осуждает. Да он и не осуждал. Слишком много тут, в русской глубинке, беспробудной пьяной мешанины из человеческих судеб.

— Скажите, а про Черного Воина и вот это все — как вы думаете, Губаханов сам это придумал или этот третий действительно ему заливал в уши. Вам это лучше должно быть известно, вы же с ним тогда говорили, в тот самый день?

— Губаханов вряд ли до такого бы додумался. Когда мы его взяли, он жестко бредил. Вот прямо жестко. Мы вообще думали доктора ему вызывать, — рассказал Панков. — Только у нас, знаете ли, и с психиатричками тоже не очень. Пока мы думали да решали, он вроде оклемался и начал людей узнавать. А до этого хоть кино снимай, бился, кричал и на стене все какой-то знак пытался воспроизвести пальцем. Всю стену исчеркал камешком. Мы его даже побили чуток, чтобы в себя пришел. А он смеется и говорит: «Вы все умрете. Тысячелетняя битва проиграна».

— Почти проиграна, — поправил Иван. Панков с удивлением посмотрел на него, затем кивнул.

— Почти проиграна, да. Именно так он говорил.

— А знак можно посмотреть?

— Какой знак? — не понял следователь.

— Тот, что он на стене чертил. Вы его не стерли?

— Да кому он нужен, — пожал плечами следователь.

Он провел Ивана к обезьяннику, вывел оттуда пару алкашей, досыпавших на зассанном полу. Иван поморщился. Обезьянники всегда омерзительно и всегда одинаково воняют. Словно такой особенный бомжацкий парфюм. Сделал шаг вперед, к стене.

— Здесь?

— Да, вот тут. Весь угол. Сейчас я фонариком подсвечу, — сказал Панков, включая фонарик на телефоне.

Перед Иваном высветился кусок стены, изрешеченный тонкими палочками, кружочками, буковками и точками — совсем как у Конан Дойла в его «Пляшущих человечках».

— Видите, какой тут сыр-бор. Конечно, мы решили, что он с катушек слетел. Навязчивые идеи. Белая горячка. Руку до крови порезал камнем. То плакал, причитал: «Не помню, не помню». То говорил, что этот знак спасет его от всего. Потом вроде отпустило. Проснулся, не помнил уже почти ничего.

— Вот этот знак! — ткнул пальцем Иван в стену.

— Почему вы так уверены? — удивился Панков, заглядывая через руку Ивана на экран.

— Да очень просто. Это на самом деле слово. И слово это, если захотеть, можно даже прочитать. Вот, попробуйте сами, — и Иван показал на знак.

— Что же это такое? — прошептал следователь, вглядываясь. — Первая буква — «И», так?

— Так. Троеточие я не знаю, как читать, а дальше такая своеобразная буква «Н». — Иван задумчиво закусил губу.

— Ина?

— Ина, — кивнул Иван. Он был почти уверен, что перед ним тот самый знак «Ина», о котором говорил Губаханов. Тот, который загорелся в воздухе черным огнем, перед тем как все погрузилось в хаос.