Улыбка золотого бога - Екатерина Лесина

Конечно, вру. Никто ночью не ходил, нет, шаги были, и двери скрипели – этот дом полон звуков. Но ко мне в комнаты никто не заглядывал, а я все равно не могла заснуть, из-за мигрени… нет, тоже ложь, никакой мигрени у меня нет и не было никогда. Ветрянка, корь, грипп ежегодно, воспаление легких или расстройство желудка, но не мигрень. А вот у мамы регулярно. Мигрень – это так по-женски.

Злюсь. И на себя, и на Витеньку. Ненавижу его! Зачем он там, с Топкой? Ладно Дуся, но Топа… невзрачное убожество, бестолковое, бесполезное существо, как и ее собачонка. О чем он с ней разговаривает? И почему смотрит так… с нежностью?

От меня ушел и не заговаривал, и я с ним тоже. Это всегда помогало – немного холода, немного слез, и он снова со мной. А теперь и не смотрит, теперь держит Топочку за руку и… я убью ее! Я его убью! Я их всех… мама-мамочка, за что? Я ведь красивая, я ведь делала все-все, что ты говорила. Я помню все уроки.

– Лизонька, не горбись! Ты же такая красивая девочка, зачем ты себя уродуешь? – Мама, наклонившись, касается щеки. От мамы хорошо пахнет духами, французскими, подаренными папой не к дню рождения или Восьмому марта, а просто, без повода. Подарки к датам – это пошло, а подарки просто так – это шик. Правда, говорить «шик» тоже пошло.

– Вот так, пряменько держи спинку, и плечики расправь, умничка ты моя. – Мама обнимает, запах духов становится до отвращения резким. Или это не совсем духи? Лак для волос тоже пахнет, и неприятно, а еще от него мамины волосы становятся жесткими, как фигурки из сахара, и блестят. – И пиши аккуратненько… ну что ты делаешь, Лиза?

Ничего. У меня буква не получается, хотя я стараюсь, я очень стараюсь, но упрямое «о» то проваливается под синюю линию, то, наоборот, зависает посреди строки, то вовсе перекашивается набок, и ручка течет, оставляя грязные пятнышки на чистом листе. Некрасиво! Нехорошо, когда некрасиво! От обиды чешутся глаза, но мама не дает тереть, хватает за руку и со вздохом говорит:

– Лиза, нельзя трогать лицо грязными руками, пойдут прыщи, останутся шрамы. Ты ведь хочешь нравиться мальчикам?

Не мальчикам, а одному мальчику. Витеньке. Я его люблю. Я уже тогда знала, что люблю и никому не отдам.

Но он уходит. Он тогда уехал в Москву, не захотел меня подождать. Витенька – слабый. Я его простила, поехала следом, придумала, как сделать, чтобы мы снова могли быть вместе, а теперь он опять бежит. Не из-за стола, а совсем: сумка через плечо, плеер на шее, черные жучки-наушники на нитках проводов. Какой же он глупый все-таки.

– Ну что, Лизка-Капризка, наверное, до свидания, – руку протягивает, а смотрит в сторону. Стыдно ему.

– Ты куда?

– Какая разница? Мне здесь не место…

– Останься на ночь.

– Зачем? Что это изменит? Лиза, ты прости, но это и вправду все. У тебя своя дорога, у меня своя. Твоя мама права была, я другой, я недостойный, я тебе только мешаю. Мне и вправду жаль, Лизка-Ириска, что так вышло. Ты… ты, главное, больше не стервеней.

Я стерва? Да я просто пытаюсь добыть нам будущее, достойное, чтобы на двоих хватило. Уходит? Ну и скатертью дорога, вернется. Всегда возвращался, и этот раз не исключение. Тем более есть одно средство, верное.

– До свидания, – ответила я и проводила до порога. А дальше – темнота осенней ночи и желтый огонек такси. Я все равно тебя люблю, дрянной мальчишка.