Мужская работа - Михаил Нестеров

Да, он профи, потому отчасти так легко сдался. Сейчас он ищет выход из трудной ситуации, идет на уступки, но не перестает оставаться собой. Он так и останется собой, даже если даст согласие и выложит все, что знает, – это тоже один из выходов, называемый спасением. Его в первую очередь учили выживать, и он выживет. Он понимает, что попал в жернова корпоративных интересов двух спецслужб, и слово «предательство» по большому счету не бередит его душу.

Обо всем этом Полина Ухорская, присев неподалеку от Андрея Прозорова, и поведала ему.

– И в-четвертых... Кстати, как тебя зовут?

– Андрей.

– И в-четвертых, Андрюша. Ты знаешь истину: «Научить убивать нельзя. Научиться – можно». Ты – мастер, говорю это без иронии. Поэтому – и поэтому тоже – ты сидишь смирно перед двумя офицерами старшего состава – тоже мастерами своего дела, уверяю тебя. Тебе не нужны наши трупы, как и нам не нужен твой.

Глядя на Ухорскую, подполковник Холстов видел перед собой укротительницу тигров. За считанные минуты она – когда грубостью, а когда лаской – подчинила своей воле профессионала из конкурирующей спецслужбы. Откуда у нее этот дар мыслить логически, а главное, выражать эти мысли вслух – непонятно.

– Расслабься, – улыбнулась Полина. – Ты куришь?

– Да, закурю, если вы не против.

Андрей высвободил руки, потряс ими, ответил на улыбку Ухорской скупым движением губ, вынул из кармана сигарету, облизнул губы и, на миг закрыв глаза, резко сунул сигарету рот и раздавил зубами ампулу с синильной кислотой. Лицо его перекосилось, губы мгновенно посинели. Дернувшись всем телом, он повалился на пол...

Ухорская стояла над трупом диверсанта бледная. Не поворачивая головы, она, чувствуя каждый волос на голове, тихо сказала Холстову:

– Дело серьезное. Дело очень серьезное... Знаешь, Толик, мне стало страшно.

* * *

Лучкин, получив сообщение из Центра, вызвал к себе Рощина.

– Восемь часов уже, Вячеслав Семенович, – попенял начальнику вице-консул, – я домой собрался.

– Расскажи-ка еще раз, как прошла встреча в «Бодеге». Ты вообще был там?

– На что вы намекаете? – встал в стойку Рощин. – Что я деньги присвоил?

– Ты не горячись, – сбавил обороты замрезидента. – В Центр до сих пор не пришел новый e-mail.

– Я тут при чем?

– А ты не забыл про электронную почту?

Рощин помнил об этом. Но передавать эту информацию Прозорову он не собирался – получилась бы нестыковка: передавая деньги и записку, он давал определенные инструкции и вслух, и на бумаге, что должно было насторожить Андрея. Выходило, что одно можно было передавать только письменно, а другое только устно. Отражать же распоряжение шефа на бумаге было, с одной стороны, глупо, а с другой – выглядело нарушением инструкций. Все это шло вразрез с планом Полины Ухорской и стало самым слабым звеном. Однако приходилось идти ва-банк. И если бы визит Прозорова в «Шератон» остался «недоразумением», независимо от того, причастен Андрей к «делу Альбаца» или нет, то Рощина ждал «ковер», где вице-консул, он же третий секретарь российского посольства и оперативный работник СВР, получил бы по первое число. Он мог ссылаться на плохой слух Прозорова и свою озабоченность предстоящим визитом в «Шератон», где его поджидала фрау Брунер. Оптимально – Рощина ждал «строгач» с полным разбором полетов. Крайний случай – настоящий полет на родину. Сейчас же Борис имел возможность идти в «отрицалку».

– Я что, Вячеслав Семенович, первый день в разведке? Не вы ли год назад говорили о моей оперативно-разведывательной состоятельности?

– Садись, – перебил его Лучкин и указал на соседний стол, – опиши внешность человека, которому ты отдал деньги. Отправлю твои художества в Центр.

Заместитель резидента тоже не знал, с чем связана эта скоропалительная акция с устранением Альбаца, и успокаивал себя этим. Чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на подчиненного, гонявшего желваки над листом бумаги и бормочущего под нос: «Я рапорт, рапорт напишу... К чертовой матери!»

Все же Рощин был классным разведчиком.