Дикий барин в диком поле (сборник) - Джон Шемякин

Один раз Федюнин попросил в ресторане на каком-то крае Норвегии базиликового оливкового масла. Это произошло после посещения нами фермы, на которой коровы, такие, знаете, жизнерадостные коровы, жрут рыбий фарш с бошками. Вместо сена и прочего силоса. Просто наяривают сельдей коровы. Или не только сельдей, я в размешивающий чан заглянуть два раза успел только: первый – когда мне показалось, что в чан упала моя полиэтиленовая шапочка, а во второй раз – когда окончательно убедился, что шапочка моя в чане.

Думал, что взвоют сирены! Прибегут свирепые дояры в ярких резиновых сапогах, и дело может кончиться тем (зная Федюнина), что меня в этот чан и замешают для питательности и в воспитательных целях.

Федюнин умеет всегда тактично отойти в сторону. Есть за ним такая приятная черта.

Так вот, отдышавшись от северной коровьей фермы, на которой коровы жрут улов из сейнеров, сели мы в ресторан с несколькими перечёркнутыми буквами в названии. Федюнин, пока я боролся с дурнотой, спросил на своём искристом иностранном языке, в котором в разных долях присутствует английский, немецкий, испанский, язык дельфинов, отчего-то финский и такое, знаете, эмигрантское, немного картавое присвистывание на сочетании согласных, – этого самого базиликового оливкового масла.

Небо висело просто под нами, облака можно было трогать, Федюнин выпил всего-навсего бутылку аквавиты – так, разминка. Правда, я и сам хватанул с промозглого ужаса порцию чёрной непрозрачной водки. Ну, никак не тема для базиликового масла. Нет контекста. Его нет. Нету. Есть пение, пляска, вбивание гвоздей в столешницу кулаком (Кеша это любит), мой армрестлинг с желающими, потом молчаливое женское согласие и пробуждение в причудливой комбинации.

Я только успел сказать Федюнину, я только успел обратить его внимание, пока официантка, основательно наступая на всю полноту ступней, удалилась, что последний раз здешние обитатели оливковое масло пробовали при осаде Палермо, в XII или XIII веке, в раскалённом виде льющимся на их белокурые головы, лезущие на штурм… Что, может, память о вытье и катании под стенами с царапанием себе разъеденного лица ногтями ещё жива? Что стоит только произнести негромко «оливковое масло», и городок несколько преобразится? Мы станем первыми православными мучениками в сих диких местах, если найдут потом в коровьем фарше хоть что-то от нас православное?

Но тут нам вынесли, не поверите, двухлитровую бутыль, протёрли её, распечатали, вставили в неё дозатор, молча водрузили на стол и приняли основной заказ: картошку и пирог с рыбой и говяжьей печенью.

Выпив ещё бутылку аквавиты (это алкогольный жидкий картофель со специфическим запахом немецкой оккупации и зачем-то тмина), Федюнин вылил треть сосуда масла себе в миску, накрошил туда хлеба, намял картофелю с вонючей салакой и сказал, что это любимое блюдо и его архангельская бабушка научила так делать.

Я прекрасно помню архангельскую бабушку Федюнина. От неё можно было ждать многого. Меня она научила прятать сигарету «Прима» горящим концом в нос. Я тогда в пятом классе учился – мне пригодилось. От неё Иннокентию Сергеевичу достались по наследству руки, способные накрыть глобус целиком, упрямство и серые красивые глаза, которые он регулярно украшает кровавыми прожилками хорошо поскитавшегося викинга.

На бутылке с оставшимся оливковым маслом нас попросили оставить подписи. Я стесняться не стал и подписался «Лучано», а Иннокентий присобачил поднесённым скотчем свою визитную карточку на сэкономленном шведском языке.

Потом мы смотрели на бушующее море. Потом пошли на местные танцы и скоро снова смотрели на бушующее внизу море.

А может, правда, бабка Федюнина была любима итальянцем, думал я, кутаясь в барбур. Всяко ведь быть могло. Хрен его знает, что за мир, в котором мы живём. Я – полушотландец, полунепоймикакой маньчжуро-мордово-немец. Федюнин – помор с тоской Базиликаты в душе.

И будем мы скитаться, пока не найдём себе покой у ворот какого-нибудь недорогого пансиона для брошенных судьбой на ветер старичков.