Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944-1947 - Гельмут Бон

Все боятся только одного: что им не удастся выдержать испытание во время приемного собеседования. В этом все солидарны. Ведь поездка на родину, как фата-моргана, находится в непосредственной близости. Но об этом никто не говорит вслух!

Вообще, все говорят только то, что полагается говорить настоящему стойкому антифашисту. Никто не отваживается даже думать, что муштра в этой школе более прусская, чем в любой прусской казарме. Курсантов здесь называют питомцами школы. Точно так же, как называли юнкеров в российских военных училищах.

Мартин берет на себя труд и обучает тех из нас, которые имеют слабую теоретическую подготовку.

— Что понимаем мы под демократией? Что понимаем мы под социализмом?

Хайни Хольцер и ему подобные были так любезны и охотно слушали, что рассказывал им Мартин. Но когда однажды в нашу комнату зашел ассистент, так называют в школе помощника преподавателя, он сказал:

— Я советую вам лучше не заниматься такими вещами, пока вы не усвоили какое-нибудь ложное понятие!

Мартин сердится, так как Хайни Хольцер и ему подобные заявляют:

— Вот видишь, Мартин! Лучше оставь все это в покое!

— Вы не знаете, когда родился Сталин? — спрашиваю я Мартина и Курта.

Но они тоже не знают этого.

— Кроме того, об этом вряд ли будут спрашивать! — считает Мартин.

— Осторожность не помешает! — возражаю я. — Береженого Бог бережет!

Но пока мы каждое утро, словно обычные пленные, выходим за ворота и привозим на маленьких санках дрова для всей школы.

Мы рассматриваем эту работу как своего рода спортивную тренировку. Мы таскаем санки с дровами довольно бодро, а не ползаем, с трудом переставляя ноги, как дистрофики-пленные. Когда я в последний раз проходил медицинский осмотр, то был записан в первую рабочую группу. Я и сам чувствую себя вполне здоровым. Это подтверждает и анализ крови на оседание эритроцитов.

По вечерам мы лежим на своих досках и читаем. Дело в том, что ватные тюфяки, одеяла и остальные постельные принадлежности мы получим только после официального зачисления в школу.

Но эти неудобства не имеют для нас никакого значения и не мешают нам лежать и читать.

Из-за клопов мы не выключаем свет всю ночь. Клопы ведут себя очень хитро: они заползают на потолок, а затем падают вниз, приземляясь точно на лицо спящего. Они проделывают это с отвагой опытных парашютистов.

— Они пахнут миндальным маслом! — говорю я, поднеся к носу раздавленного клопа.

— Ну, к клопам вы еще привыкнете! — заявляет ассистент.

— Да, да! — поспешно соглашаемся мы с ним. А то он может подумать, что мы подвержены мелкобуржуазным предрассудкам.

Мартин привез с собой довольно интересный политический материал для чтения — целую подшивку выпускаемого в Москве журнала «Новое время».

Хайни Хольцер тоже просит дать ему один номер журнала.

Когда я прохожу мимо его кровати, так как мне понадобилось выйти по нужде, то замечаю, что он читает какой-то приключенческий роман, а номер журнала «Новое время» использует как обложку для маскировки.

— Притворяешься! Притворяешься! — подшучиваю я над ним.

Однажды утром в одно из воскресений, кажется, это был второй адвент (время рождественского поста. — Ред.), один из нас замечает, что на улице мимо нашего корпуса идет Ларсен. Мы, пленные из 41-го лагеря, бросаемся вниз по лестнице. Согласно уставу, мы по-военному приветствуем его, отдавая ему честь.

— И вы тоже здесь! — говорит Ларсен, увидев меня.

— Так точно! — отвечаю я.

Мартин, Курт и я едины во мнении, что нам не следует вести себя фамильярно с Ларсеном. Из-за этого руководство школы станет только еще пристальнее присматриваться к нам, а голос Ларсена не будет иметь большого веса, если он скажет что-то в нашу поддержку.

Постепенно в школу прибывают и остальные преподаватели. Сливки коммунистической эмиграции. Будучи столпами Коминтерна, перед войной они обучали немецких партийных и профсоюзных активистов.

Но и у них тоже полно своих забот. «Почему Коммунистическая партия Германии, представлявшая собой немецкую секцию Коминтерна, не смогла помешать тому, что в Германии к власти пришел фашизм?» Вот о чем они должны были думать в первую очередь, наставлял их батюшка-Сталин.

В это воскресное утро, когда нам предстояло поехать на санях в лес, мы дружно собираемся все вместе. Школьный учитель, который приехал вместе с нами с кожевенного завода, размышляет о том, как же нам отметить праздник Рождества. А почему бы и нет?

Самый разный народ раньше уже подходил к школьному учителю, чтобы он помог им организовать празднование Рождества.

С яслями и без яслей.

С Христом и без него.

Как праздник любви и зимнего солнцестояния.

Когда как. Смотря по обстоятельствам.

И вот теперь он решил подготовить празднование Рождества под советской звездой. Находившиеся среди нас старые коммунисты тоже выступают за то, чтобы организовать что-нибудь на Рождество.

— Как проходит это в школе? — спрашиваем мы одного из ассистентов, который пришел познакомиться с нами, новенькими.

— В прошлом году каждая комната праздновала отдельно. Что будет на Рождество в этом году, я не знаю! — говорит ассистент. При этом он совершенно не задирает нос и ведет себя с нами вполне уважительно.

— Наверняка и у ассистентов полно своих забот! — говорим мы друг другу, оставшись наедине.

— Ну конечно. Ведь ассистенты — это тоже бывшие военнопленные. Они зарекомендовали себя как особо одаренные курсанты и после посещения специальной школы в Москве вновь попали сюда.

Мы все еще продолжаем сидеть все вместе. В комнате тепло. Дежурный по комнате постарался и раздобыл лишнюю охапку дров при утренней раздаче. Наши сердца наполняются человеколюбием, советским гуманизмом.

Но тут в нашу комнату входит какой-то пленный, который не является курсантом. По его словам, в прошлом году он должен был попасть в школу, но его кандидатуру отклонили и отправили обратно в зону, то есть в обычный лагерь для военнопленных.

Сегодня он тайком пробрался на территорию школы через дыру между проволочным забором и уборной, так как слышал, что среди новеньких есть Вилли Кайзер.

Они отсаживаются в сторонку. Вилли Кайзер и его земляк с водянистыми глазами, который стесняется из-за того, что острижен наголо, как обыкновенный пленный.

Они оба из одного и того же городка и были знакомы еще до войны. Мы замечаем, что они оба смущаются.

— Как жаль, что у меня нет ни крошки табака! — извиняется Вилли Кайзер, который в данной ситуации является как бы хозяином дома.

— Да не переживай ты! — говорит его земляк. — Будем надеяться, что тебе повезет и они не отклонят твою кандидатуру!