Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944-1947 - Гельмут Бон

Мы всегда хотим и того и другого. В этом трагизм нашего положения.

Мы хотим путешествовать по миру и хотим вернуться домой на родину.

Мы хотим, чтобы победил социализм, но каждый из нас выступает против жестких предписаний.

Когда мы сидим вот так все вместе, то часто рассказываем и о своей прежней жизни, особенно Конрад.

Конрад охотно рассказывает и о своей деятельности в качестве передового наблюдателя в немецком вермахте. Он приходит в восторг, когда говорит о пушках. Он сам замечает, что такой милитаристский восторг стоит в неком противоречии с демилитаризацией:

— Кто знает, возможно, нам придется еще раз применить свои знания в военной области. Но тогда уже на правильной стороне. Если речь пойдет о выступлении против капиталистических поджигателей войны, то я не останусь в стороне.

Конрад охотно рассказывает также и о том времени, когда был командиром подразделения «Юнгфолька». Ведь это было не так уж и давно. Его взвод «пимпфов», мальчишек 10–14 лет, всегда был в порядке.

— Я убежден в том, что те «пимпфы», которые были в моем взводе, наверняка всегда оставались в полном порядке. Сегодня они стали бы восторженными антифашистами! Вот такие это были ребята!

Сам Конрад как раз порядочный человек, и он испытывает насущную потребность рассказать о том, чем занимался в прошлом.

Но ведь он уже седьмой год находится в плену. Ему совсем недавно исполнилось двадцать пять лет. Все его политические взгляды формировали товарищи из Москвы. До сих пор он вступал в споры только с пленными и никогда со свободными людьми. Он живет в своем собственном мире иллюзий.

Он даже не подозревает, что со временем стал трусливым. У него самого не хватает гражданского мужества, о котором он так часто говорит, когда дискутирует с пленными.

Например, у него не хватает мужества поставить перед лейтенантом Михайловым вопрос о нашем возвращении на родину. Юпп Шмитц и Эгон Крамер делают это за него.

— О Центральном активе уже позаботились, камрады! — успокаивает нас лейтенант Михайлов.

Существует несколько вариантов: или мы все вместе едем в Ленинград, где вскоре начнет работать товарищ лейтенант Михайлов, или мы уезжаем домой, если в Иванове будут закрыты все лагеря для военнопленных. Возможно, кое-кому из нас повезет, и у него появится возможность посещать школу в Москве, то есть своего рода антифашистский университет.

— Я бы пожертвовал на это еще полгода! — говорит Эгон Крамер.

— Я бы тоже это сделал, — соглашаюсь я с ним. — Только я хотел бы иметь гарантии, что действительно смогу учиться в этой школе, а не окажусь снова в лесу на лесоповале!

— Да, такой гарантии нет! — говорит Шмитц. — Даже если лейтенант Михайлов предложит наши кандидатуры, в Москве всех претендентов проверят еще раз. Они не допустят, чтобы какой-то лейтенант Михайлов навязывал им свою волю.

Таким образом, и у Центрального актива остается одна-единственная стоящая возможность — это надежда на отправку домой. Дело в том, что в принципе все уже сыты по горло своей антифашистской работой. Одежду, которую нам обещали еще в январе, мы до сих пор так и не получили. Ежемесячные сто рублей всегда выплачиваются с большим опозданием. Что касается нашего здоровья, то с каждым годом оно становится все хуже и хуже. Каждый из нас провел в плену уже не менее трех с половиной лет. Мы лояльно исполняли свои обязанности. Тем временем в Германий бывшие фашисты заняли руководящие посты. А мы, антифашисты, все еще продолжаем сидеть за колючей проволокой!

И вот осенью прошел слух, что Центральный актив должны вот-вот распустить. Некоторых из нас направят в школу в Москву. Некоторые продолжат работать пропагандистами и будут выступать со своими рефератами в разных лагерях. И в оздоровительном 185-м лагере, и в 48-м генеральском лагере, где, между прочим, одиозный генерал Зейдлиц вынужден покорно ждать, чем все закончится.

Поедет ли кто-нибудь из нас домой?

Уже несколько недель полным ходом идет лихорадочная подготовка к отправке в Германию очередного эшелона с больными и комиссованными. Наступает день, когда и Центральный актив должен предстать перед медицинской комиссией во главе с майором медицинской службы, которому подчиняются врачи всех лагерей в Иванове.

Он оставляет себе три наши медицинские карты.

Кристоф Либетраут видел это собственными глазами. Это же подтвердил ему и один из санитаров, для которого он однажды написал картину.

Кто же эти трое счастливчиков?