Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944-1947 - Гельмут Бон

Когда я уходил с пристани, то отдал целую буханку хлеба какой-то убогой старушке. Это видели и другие пассажиры, плывшие вместе со мной на пароходе. Но я не люблю возвращаться назад. Когда я выхожу из леса, то вижу, что на одной из полян горит костер. Как будто какая-то армия расположилась там биваком.

Поодаль я замечаю целый табун лошадей, которые сегодня утром, словно призрачный караван, мелькали на горизонте.

Я опускаю мешок на землю под дерево, а сам держусь в тени.

Что делать? Повернуть назад?

Это наверняка цыгане. Они воруют все, что им попадается под руку.

Какая жалость! Через пятнадцать минут я был бы уже в Марьине.

Когда я осторожно приближаюсь к костру, то слышу знакомые звуки. Никаких сомнений: они говорят на немецком языке. Но на каком-то странном немецком.

— Эй! Привет! — кричу я, остановившись с мешком на плечах. — Эй! Я немецкий военнопленный!

— Мы немцы Поволжья!

Но прежде чем человек, освещенный таинственным светом костра, смог сказать еще что-то, раздался грубый окрик:

— Не задерживайтесь, проходите! Проходите!

Это был голос зла, говорю я себе, испуганно продолжая путь с мешком на спине.

Это прозвучало как в коридоре следственного изолятора: «Проходите!»

Хотя на самом деле все происходило на опушке леса, в котором еще водятся дикие звери.

Теперь я понимаю, что совершенно случайно встретился с немцами Поволжья во время их переселения в Сибирь.

Я встретился с людской трагедией. Мне показалось, что за брезентовым пологом одного из фургонов мать укладывала спать свое дитя.

Но когда я прихожу в Марьино и стучу в окно избы, где моя бабушка долго возится, пытаясь зажечь керосиновую лампу, я уже забываю о немцах Поволжья, встреченных мною в ночи. Я думаю о том, что завтра мне надо встать пораньше, чтобы успеть раздать табак до выхода в поле. Я должен также позаботиться о том, чтобы при первой же возможности отправить в Осташков одного человека из нашей бригады. Я просто должен буду взять его с собой, если ему так и не удастся приспособиться к деревенскому труду.

— А то он там у вас слишком хорошо устроился! — недовольно сказал мне Ганс.

После того как мы прожили три недели в уединении в Марьине, мы подумали, что за это время наш лагерь в Осташкове могли распустить, а про нас просто забыли. Мы испугались, что можем пропустить отправку на родину.

Прошел слух, что на вокзале уже стоят наготове вагоны. Специальная бригада устанавливала в них котлы для полевой кухни.

— Нет ничего невозможного! — говорили пленные в Марьине.

Возможно, что и я говорил не очень убедительно, когда пытался разуверить их:

— Я же сам был в лагере всего лишь три дня тому назад!

Но они не поддались на мои уговоры, заявив мне:

— Ты должен был больше узнать об этом деле!

В конце концов, я уже и сам поверил в то, что на вокзале в Осташкове действительно стоит длинный поезд, на котором нас отправят домой.

Я представляю себе, как староста лагеря подаст команду на построение.

Я вижу, как Ганс будет переживать, пытаясь снова собрать все книги, выданные из лагерной библиотеки…

Итак, все может быть!

Когда однажды поздним вечером русский посыльный передает нам указание немедленно явиться в лагерь, мы решаем, что время отправки на родину настало.

Наш конвоир приказывает немедленно выступать.

Но пароход уже ушел!

— Он никогда не приходил вовремя. Но сегодня, когда это очень важно, именно сегодня его нет! — сокрушаемся мы.

Мы снова шагаем назад в Марьино!

Нашему повару приходится всю ночь трудиться у плиты. Ведь у нас осталось еще так много мяса, яичного порошка и муки.

Так мы возместим все свои убытки. Мы не собираемся дарить лагерю ни грамма! Если вообще там кто-то еще остался!

Когда мы встаем ни свет ни заря, то выясняется, что товарный поезд, на котором мы могли бы при случае добраться до Осташкова, уже прошел.

Разве поезд останавливается у первого куста?

Уж мы его как-нибудь остановили бы! В конце концов, у нашего конвоира есть винтовка!

Наш конвоир волнуется еще больше, чем мы. 15 октября его должны демобилизовать из армии. Если он вовремя не приведет нас назад в лагерь, то в наказание они оставят его еще на год в армии.

Но поезд уже прошел! У парохода неисправность в машинном отделении, и он остался в Осташкове!

Тогда мы пойдем пешком вдоль железнодорожного полотна! Вокруг озера. Но это очень долгий путь. Тридцать или даже пятьдесят километров! (Автор преувеличивает.

5 километров от Марьина до берега озера и 10 километров вдоль железной дороги до центра Осташкова. — Ред.)

— Сколько километров до Осташкова? — спрашиваем мы каждую встречную колхозницу, каждого путевого обходчика и вообще всякого, кто попадается нам на пути.

— Скоро будете дома! — часто именно так отвечают они.

— Неужели и им уже стало что-то известно? — устало удивляемся мы.

Ах нет, они просто хотят утешить нас своим вечным «скоро будете дома»!

Мы устаем все больше и больше. В конце пути мы уже едва переставляем ноги. Поэтому у нас уже не остается сил, чтобы удивляться, когда на вокзале в Осташкове мы не видим никакого поезда. И кто же это, собственно говоря, пустил слух, что нас отправят домой на поезде?

В каком-то переулке наш конвоир перепродает несколько буханок ржаного хлеба, которые он сэкономил в колхозе.

Мы направляемся в лагерь.

Пленные отваривают картошку, которую принесли в карманах.

В лагере все по-старому.

Только теперь становится значительно холоднее, особенно по ночам.

— В этом году будет ранняя зима! — считают рыбаки на озере.