Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944-1947 - Гельмут Бон

— Послушайте, вы, там, внизу! Разве все в мире не устроено шиворот-навыворот? Здесь, вверху, так много красивых девушек. А у вас там, внизу, столько мужчин. Поднимайтесь лучше к нам!

И красивые девушки машут нам из своего окна, за которым светится цветной фонарик.

И тогда мы исполняем для них песню, так как не можем подняться к ним наверх. Мы поем старинную песню: «Она была самым красивым ребенком из тех, кого ты мог бы найти в Польше. Но нет, но нет, шептала она, я не целуюсь».

Это явное нарушение дисциплины. Поэтому я тихонько удаляюсь, когда во второй раз появляется высокий старшина со стальными зубами и отдает команду: вечерняя зоря!

По узкой лесенке я поднимаюсь вверх в комендатуру, разместившуюся в будке.

Дежурный знает меня в лицо.

— Ты активист? — спрашивает он, не поднимаясь с лавки, когда я уже спускаюсь по лесенке вниз на улицу. Я живу недалеко от лагеря.

Вместе с Гансом и Карлом я живу в городе в нашей собственной комнате. С адресом, улицей и номером дома. Евстафьевская улица, дом сорок. Вот туда я сейчас и направляюсь. От лагеря до моей квартиры всего лишь пять минут хода. Но этого вполне достаточно, чтобы успеть забыть о колючей проволоке.

В окнах многих домов все еще горит свет. Часто он горит здесь всю ночь напролет. С одной стороны, из-за клопов, а с другой стороны, потому, что в домах нет счетчиков. Лишь на некоторых окнах висят занавески. Вместо них в каждом окне виднеется настоящий забор из самых разных красивых цветов. Высокие фикусы возвышаются над экзотическими цветами или над скромными геранями.

Там у людей их квартиры. Там они живут, в счастье или в печали. Как же хорошо, что есть такие квартиры! Когда я поднимаюсь по лестнице в нашу большую комнату в доме на Евстафьевской улице, то вижу, что Ганс еще не спит. Мы обмениваемся впечатлениями. Ведь, в конце концов, он староста актива, и я должен отчитаться перед ним.

— С кем ты сегодня разговаривал? — спрашивает Ганс и аккуратно вешает свои галифе на спинку стула.

— Ну, с теми, с кем обычно, — говорю я и задуваю фитиль керосиновой лампы. — Точнее говоря, я познакомился с хорошим учителем, он может организовать хор. Ты сам можешь поговорить с ним об этом. Я не хотел бы опережать события.

— Что значит «с теми, с кем обычно»? — наседает на меня Ганс. — Почему ты не разговариваешь с таким людьми, как Кубин?

— О чем мне разговаривать с Кубиным? Пленные быстренько разберутся, какая свинья этот Кубин.

Я знаю, что беспокоит Ганса.

— Я не считаю, что это хорошо, если другие пленные заметят, что мы, активисты, общаемся с Кубиным.

— Дело в том, что Кубин пожаловался на тебя, — поясняет Ганс.

— Да? Даже так? — говорю я, растягивая слова, и натягиваю одеяло до подбородка. Какое же отличное одеяло! Теперь мне только остается найти тюфяк получше, и я буду спать как дома! — Что же он такого особенного сказал? — возвращаюсь я к Кубину. Меня постепенно уже начинает раздражать, как Ганс из-за всякого пустяка устраивает скандал.

— Кубин рассказал, какой ты на самом деле активист. Он собирается тщательно следить за тобой. По его словам, ты предпочитаешь разговаривать с теми, кого он считает фашистами.

— Ну и что?! — Я стараюсь представить дело с другой, более веселой стороны. — Разве я, как активист, не обязан разговаривать прежде всего с теми, кто пока еще не является стопроцентными антифашистами? Сам Кубин уже давно на сто пятьдесят процентов антифашист!

Ганс терпеть не может, когда я так шучу. Ведь он староста актива.

— Прекрати пороть чушь! Ты прекрасно знаешь, кто такой этот Кубин. Он уже однажды впутал нас в неприятную историю в лесном лагере. Правда, я не знаю, насколько это верно, но ходят слухи, что к нам в лагерь должен приехать Борисов. Кубин утверждает это. Он собирается подать Борисову докладную записку. По его мнению, восемьдесят процентов военнопленных городского лагеря являются убежденными фашистами!

— Сердечно поздравляю! — вздыхаю я. Но поскольку я знаю, что у Ганса больное сердце, то добавляю примирительным тоном: — Ну хорошо, я буду иметь это в виду и сделаю соответствующие выводы!

Помирившись, мы засыпаем. Каждый в настоящей кровати. Каждый со своими мыслями.

Утром мы с Гансом идем купаться.

— Сегодня Карл пойдет в лагерь и проследит за выходом на работу рабочих бригад. Не обязательно каждый раз всем нам присутствовать при этом! — говорит Ганс.

Пока Карл вернется из лагеря и принесет кастрюлю с завтраком, у нас есть около часа времени.

— Нам надо раздобыть себе плавки! — говорю я, когда мы раздеваемся позади одного из домов. Хотя пляж и каменистый, но это все плоская галька.

— У тебя есть какая-нибудь подстилка? — спрашивает Ганс.

— Как насчет наматрасника?

— Тогда нам надо будет подольше побыть здесь, чтобы раздобыть все необходимое!

Ганс уже по колено вошел в воду. По правде говоря, он тоже сильно исхудал. Когда видишь его тощий зад, то уже не удивляешься тому, что у него совсем ничего нет на ребрах.

Мы делаем несколько гребков и отплываем от берега. Наши руки быстро устают.

— Давай лучше позагораем! — предлагаю я.

Метрах в пятидесяти от нас в воду входят три девушки.

Они вышли из-за забора позади своего дома и уже оказались в воде.

— Довольно бойкие!

Старшая из них скрестила руки на груди, прежде чем проплыть мимо нас, словно безмятежная лебедушка.

— Лучше бы она купила себе купальник!

Обнаженные груди плавающих вдали юных девушек похожи на нежные кувшинки, но то, что колышется у этой толстушки…

— Даже на Боденском озере не намного красивее, чем здесь! — восклицаю я. Облака над лесистым берегом могли бы быть Альпами.

Мы швыряем плоскую гальку в воду, и та прыгает по волнам.

Моя последняя прыгнула пять раз.

Разве здесь не чудесно! В любом случае мы предложим лейтенанту Лысенко разрешить всему лагерю искупаться здесь вечером после работы.

— Все-таки я раздобуду себе плавки! — заявляет Ганс, собираясь еще раз искупаться. После ранения и операции у него осталось только одно яичко.

— Дружище, повернись! — поддразниваю я его. Неожиданно совсем близко от нас проплывает лодка с базарным людом. — Да ты же позоришь всю нацию!