Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944-1947 - Гельмут Бон

Я совсем не чувствую усталости. У меня сейчас такое состояние, словно я очень долго находился в сумерках и вдруг вышел на яркий дневной свет.

Вокруг меня новое буйство красок!

Военнопленные, вернувшиеся из России, молча сидят в британских военных грузовиках, которые везут их из лагеря в городке Мунстер (между Гамбургом и Ганновером. — Ред.) в Ганновер. Последний переезд перед возвращением домой.

Те военнопленные, которых отпустили из английских лагерей, обращают на себя внимание не только наличием у них большого багажа, огромных, с человеческий рост, мешков, какие бывают у моряков дальнего плавания, и не только своей новенькой, как с иголочки, униформой.

Они стоят во весь рост в кузове грузовиков и бесцеремонно кричат прохожим.

— Эй, Анна! — кричат они, когда в городе Целле симпатичная блондинка переходит дорогу.

Вернувшиеся из русского плена военнопленные считают бестактным вот так орать во все горло «Эй, Анна!», когда дорогу переходит незнакомая девушка.

Они не присоединяются к тем, с большими морскими мешками, и тогда, когда те кричат вслед деревенскому полицейскому:

— Эй, ты, спекулянт!

Может быть, те, кто кричит «спекулянт», и правы.

Они лучше знают, как обстоят дела в стране в данный момент. Но им не следовало бы выкрикивать нечто подобное, когда мы возвращаемся домой.

Еще около трех часов я сижу на центральном вокзале в Ганновере. Большая толпа пленных находится и на перроне. Но по их сосредоточенным лицам видно, что каждому хочется побыть одному, наедине со своими мыслями.

Я покупаю местную газету. Как же это прекрасно, когда есть возможность купить свежую газету!

Я сижу на скамье. Скамья тоже отличная. Это не просто доска. На этой деревянной скамье сидишь как в кресле, — так здорово она подогнана по фигуре.

Когда я на минутку отрываюсь от чтения, сидевший недалеко от меня мужчина приносит мне целую горсть мелких груш:

— Видимо, вы давненько не пробовали фруктов!

И он снова возвращается к жене и уже большим детям, одетым в бросающиеся в глаза теплые шубы, которые заняли всю соседнюю скамью, и сейчас с аппетитом уплетают фрукты, доставая их из красной кожаной сумки. Возможно, они спекулянты, думаю я. Но, может быть, я несправедлив по отношению к ним.

К противоположной платформе подходит скорый поезд дальнего следования. Пассажиры берут его штурмом. Они лезут в вагоны даже через окна прямо с рельсовых путей.

Надеюсь, мой поезд, который вскоре должен прибыть на тот же путь, не будет таким переполненным.

На поврежденном во время бомбежки перроне становится холодно и начинает накрапывать дождь. Когда, чтобы согреться, я вхожу в кафетерий, какая-то пожилая женщина спрашивает меня:

— Хотите яблоко?

Может быть, эта женщина обиделась, когда я сказал ей, что не хочу яблоко. Поэтому, быстро оплатив кофе, а то и его мне нальют бесплатно, я говорю:

— Ведь наверняка многие возвращаются из России. Это здесь не такая уж и редкость.

Но потом я все-таки съедаю ее яблоко.

— Видимо, это первый фрукт, который вы едите? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я.

И по ее лицу видно, что она рада, что это яблоко оказалось первым, которое я ем.

Но потом я все же уточняю:

— Нет, не совсем! До этого меня уже угостили грушами.

Тем не менее она пожимает мне руку на прощание, когда я ухожу.

Конечно, ей было бы гораздо приятнее, если бы ее яблоко оказалось первым фруктом, который я съел спустя столько лет плена. Но нельзя лгать только для того, чтобы доставить людям радость. Даже в малом. Я думаю, что именно поэтому и начались у меня недоразумения с женой. Эти недоразумения и привели к известным последствиям. А ведь моя жена была так счастлива.

Но теперь я даже не увижусь с ней, хотя нам и надо еще кое-что обсудить. И больше ничего.

Я все еще жду прибытия своего поезда на перроне центрального вокзала в Ганновере. Начинает смеркаться. Но у меня в душе остается этот яркий, как в лаборатории, свет.

Меня охватывает необычайное волнение, возрастающее с каждой секундой.

Как мог я только подумать, что выдержу в России и эту зиму? Да я не смог бы выдержать там даже месяца!

Неправда! Конечно, я смог бы выдержать месяц.

И зиму пережил бы. Возможно, даже еще один год.

Но в России я был вдали от родины. Вот только теперь, оказавшись на родине, я чувствую, как много она значит для меня.

Какая в ней огромная притягательная сила!

В России я был чужд самому себе. «Сначала мы подумали, что ты русский, когда ты впервые пришел в наш лагерь от Центрального актива!» — заметил как-то один из моих знакомых. Но теперь я в душе возвращаюсь к самому себе. И внешне тоже. Домой и к себе.

Я сижу в темном поезде. По оконному стеклу хлещут струи дождя. Шумит ветер. Глубокая ночь. Я вслушиваюсь в шум ветра. Вслушиваюсь в суть вещей.

Напротив меня сидит женщина с маленьким ребенком.

— Сколько еще часов, мамочка? — ежеминутно спрашивает ребенок.

Я сижу в темном поезде и задаюсь вопросом, изменился ли я за все эти долгие годы, пока меня не было здесь.

Я не хотел бы больше делать что-то не так.

Я хотел бы плодотворно использовать каждую секунду.

Поэтому я спешу пересесть в Госларе на поезд, идущий в Гарц. Но поезда туда больше не ходят. Нет, теперь все не так, как было раньше.

«Тысячелетний Гослар», — написано на щите, установленном на перроне. Через узкий проход на перроне я выхожу на привокзальную площадь. Всего лишь каких-то восемнадцать километров — и я был бы уже дома!

Останавливаюсь на привокзальной площади и в нерешительности оглядываюсь.

Ведь кто-нибудь должен же отвезти меня в теплую комнату, где есть печенье, горячий чай и интересные журналы.