Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944-1947 - Гельмут Бон

Левее среди пышной зелени виднеются пять куполов в форме луковиц.

А за ними монастырь, словно средневековая крепость (русские монастыри и были крепостями — в условиях постоянных вражеских вторжений. — Ред.) из кровавокрасного обожженного кирпича. Осташков, старинное место паломничества, залит ярким солнечным светом. Весенний ветер колышет кроны деревьев. Настоящая симфония патины и белого цвета.

— Там дальше впереди светлое здание, что это такое? — спрашиваю я.

— Это тюрьма.

— Ах вот как! — удивляюсь я. Такое импозантное здание. — А еще дальше, перед польским лагерем, дом казарменного типа, видимо, там живут Ларсены?

Шауте радуется, наблюдая за мной. Ему тоже приятно, что я теперь все вижу в своих новых очках. Он помог мне получить их и теперь все подробно объясняет.

— А большая машина на торфоразработках? — интересуюсь я.

— Ее сейчас переналаживают. Скоро начинается новый сезон.

Мне также очень понравилось, когда нам, нескольким активистам, разрешили пойти без конвоя в главный лагерь.

Курт тоже идет с нами. Мы поочередно осторожно оглядываемся, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь за нами.

— Жаль, что Мартину не разрешили пойти вместе с нами! — восклицаю я. Мартину запрещено ходить без конвоя по прекрасной советской земле. Ведь в его личном деле сохранилась справка «буржуазный элемент» или что-то в этом роде.

Курт и я предлагаем остальным:

— Давайте сделаем короткий привал!

Мы находимся позади торфоразработок у зарослей ольхи. Кругом так много красивых быстровянущих цветов, что их можно было бы косить косой.

Мы ложимся животами на землю.

Чудесно пригревает солнце.

Позже мы видим в траве крупного ужа.

Вообще-то нам надо было пойти в главный лагерь только потому, что там находился центральный вещевой склад. Ларсен тоже присутствовал при этом. Так что задыхающемуся от ярости русскому заведующему складом пришлось все-таки выдать нам кое-что из одежды.

Я получил новенькую шинель немецкого полицейского. У нее на подкладке сохранился даже ярлык венской пошивочной мастерской. Но я предпочел уступить эту шинель Курту. Она показалась мне слишком броской. Такая маркая модная зеленая ткань и серебристые пуговицы!

Позднее Курт даже обиделся на меня за то, что я всучил ему эту броскую дорогую вещь.

Для любого пленного было очень важно получить приличную одежду. Тем временем я сумел разжиться парой сапог от майора. Я нарисовал его портрет по фотографии из паспорта. За это заведующий складом должен был выдать мне пару русских сапог с кирзовыми голенищами, намазанными черной ваксой.

Но это я рассказываю о незначительных вещах, а при этом в мае 1945 года произошло немало и других важных событий.

Когда однажды ночью я просыпаюсь и радуюсь, что мне, как активисту, не надо больше топать в дальнюю уборную, а можно справить нужду совсем рядом в амбулатории, в полусне я слышу, как в наш барак входит какой-то русский. Он все еще здесь, когда я возвращаюсь из туалета и снова карабкаюсь на нары.

— Война капут, товарищ! — говорит русский старшина, который дежурит в эту историческую ночь в лагере для военнопленных номер 41. Он вне себя от радости и хочет поделиться ею с нами, военнопленными.

— Ребята, война закончилась! — восклицает Ганс, который наконец-то проснулся. Русский старшина обнимает его.

Некоторые активисты сразу бросаются к другим баракам:

— Война закончилась! Безоговорочная капитуляция!

Но я тотчас снова засыпаю. Как крестьянин, который в полусне услышал, что после долгой засухи наконец пошел дождь. Неужели идет дождь? Надеюсь, посевы взойдут скорее.

Утром я какое-то время припоминаю: «Прошлой ночью что-то произошло? Ах да!»

В этот день мы в активе встаем рано. Видимо, у нас будет сегодня полно хлопот. Ганс должен был рано утром бежать к Борисову.

— Сначала мы должны изготовить флаг! — передает Ганс указание Борисова.

Борисов стоит рядом и смотрит, как я окунаю наматрасник в красную жижу.

— Сколько же краски надо, чтобы покрасить его! — в отчаянии восклицает Ганс, который боится, что нам не хватит выделенной краски.

— И все-таки он не совсем красный! — говорю я. — И такой тяжелый, как свинец, из-за этого свинцового сурика!

— Давай, давай, продолжай! — торопит меня Ганс.

Лагерь выходит на построение.

— Теперь уж мы наверняка к Рождеству будем дома! — говорят пленные.

И когда в безоблачном весеннем голубом небе появляется солнце, мы поднимаем красное знамя.

Борисов внимательно всматривается в наши лица, когда двое активистов прикрепляют флаг к длинному шесту.

«Вот каким должно теперь быть наше знамя!» — думают многие из пленных.

Ганс очень старается, выступая с приветственной речью. Борисов стоит у него за спиной и заставляет переводчика переводить все слово в слово. Однако теперь у нас переводчиком какой-то поляк, который толком не знает ни русского языка, ни немецкого. Борисов явно недоволен речью Ганса. А в заключение Ганс произносит здравицу. Полагаю, в честь победоносной Красной армии. Мы запеваем: «…священная последняя битва». Правда, наш хор звучит довольно слабо.

И мы действительно рады, когда появляется Ларсен, который подробно рассказывает, что же произошло.

Из-за колючей проволоки мы видим, как русские из соседнего поселка сооружают танцплощадку. Гармошка играет вовсю уже с самого утра. Они танцуют парами и группами. Видимо, вечером все пойдут в Осташков. Там будут стрелять в воздух из ракетниц, и водка будет литься рекой. Поэтому в течение трех дней всем военнопленным запрещено показываться на улице.

— Не могла бы кухня приготовить сегодня что-нибудь особенное? Может быть, выдать каждому на сто граммов больше картофельного пюре? — предлагает Ганс нашему шеф-повару Шински.

— Откуда? — спрашивает тот. — Нет, сегодня не получится приготовить что-то особенное.

Вечером Вилли организует небольшое культурное мероприятие. Повторение готовых номеров из прежних представлений. Хор под управлением «епископа Падерборнского» исполняет гимн Советского Союза. Они поют совсем неплохо: почти как казаки, которые больны туберкулезом.

Неожиданно объявляется пожарная тревога. Горит пустошь за сосновым бором.

Всем обитателям первого барака разрешают принять участие в тушении пожара.

Без конвоя!

Сосновыми ветками мы сбиваем огонь с горящих кустов. Дым валит клубами, словно из сотен коптилен. Когда нас со всех сторон окружают небольшие очаги пламени, мы сначала делаем вид, что не сразу замечаем их. Но потом с криком бросаемся на них и с таким ожесточением хлещем ветками, что искры летят во все стороны.