Хоккенхаймская ведьма - Борис Конофальский

— Принёс, принёс, — соглашался почтмейстер, уже начиная кривиться лицом, зная, что сейчас последует неприятная просьба.

И она последовала. Была она неприятна, и только по форме она напоминала просьбу, а по сути это было требование. Лейтенант сказал ему ласково:

— Надобно для пользы города взглянуть на него.

— Взглянуть? — жалостливо переспросил почтмейстер.

— Надобно, друг мой, надобно, для пользы города, только для пользы города.

— Уставом Императорской почты недозволенно то, — начал ныть толстый почтмейстер.

Так оно и было, и вообще, почта не подчинялась городским властям, и даже герцогу-курфюрсту не подчинялась. Почта была сутью империи, и служащие её получали жалование из имперской казны. Но что мог возразить почтмейстер командиру городской стражи? Да ничего, ибо телесами он был хлипок и душою слаб.

— Так, давайте письмо, — настаивал лейтенант, — говорю же, я не прихотью совею прошу его, а надобностью города.

— Якоб, — жалостливо позвал почтмейстер одного из помощников. — Якоб, дай письмо, что принёс юный господин только что.

Служащий тут же ушёл и через несколько мгновений принёс письма, те самые, что привёз на почту Максимилиан. Он с полупоклоном передал письма почтмейстеру и вышел из комнаты. И пока толстый служащий императора снова не принялся ныть про то, что велено, и про то, что нет, лейтенант забрал все пять писем у него из рук, отошёл к окну и, не сомневаясь ни секунды, сломал на первом же из писем сургуч. Стал к свету и начал читать. И его лицо стало не таким уже и ласковым, когда прочитал он, что пришлый господин требует себе полномочий, а полномочия эти бы привели бы бургомистра в ужас, узнай он о них. Лейтенант после сломал новый сургуч и стал читать другое письмо, в котором кавалер просит своего сослуживца вести к нему в помощь добрых людей, и побыстрее. А сколько тех людей, неясно из письма было. И судя по тому, каков это кавалер, а уж лейтенант ещё на ужине понял, что тот не промах и во многих тяжких делах был, то и люди, что придут к нему, будут такие же. И от этого письма, начал лейтенант уже хмурится, и лик его становился тревожен. И видя тревогу на его лице, стал волноваться и почтмейстер, да только ничего он не мог поделать, стоял рядом с господином лейтенантом да тряс третьим подбородком, глядя, как тот ломает сургуч на новом письме. А третье письмо и вовсе худое было. Писал приезжий ни куда-нибудь, а в Святой Трибунал, прося святых отцов, чтобы скорее были, так как в городе, в котором господин Вайгель стражей командовал, ведьм много, и все они богаты. Опустил господин лейтенант письма и уставился в окно отрешённо. Задумался он. Как тут быть ему, что делать? Можно, конечно, письма эти скрыть, не отправлять, а приезжего убить, но случись, что случись. Новый розыск. Случись, что кто спросит у почтмейстера что-то, так разве этот жирный почтмейстер не покажет на него, что мол, господин лейтенант письма забрал. Покажет, уж этот сразу покажет. А во имя чего ему лейтенанту рисковать? Во имя городского головы фон Гевена и старой ведьмы, что уже и ходить не может? Нет-нет, дела в городе были хороши, пока ими не стали интересоваться проворные люди, такие, как кавалера Фолькофа, а уж как такие люди стали здесь рыскать, так пиши пропало, и убивать его смысла нет, не своей волей он тут рыщет. А значит, вместо убитого новый появится. Господин лейтенант протянул почтмейстеру пачку писем и сказал:

— Отправьте по адресу. Сургуч поправьте только.

Почтмейстер взял письма трясущимися руками и отвечал:

— Непременно поправим.

— Ну что ж, тогда не буду вам мешать, — сказал господин лейтенант и поспешил из почты прочь.

У него появились вдруг важные и срочные дела, а то письмо, что он писал своим знакомым добрым людям, когда хотел их в город для дела позвать — порвал, а клочья выбросил в лужу. Он был умный человек, он знал, что делать и торопился.

На площади перед ратушей было не протолкнутся, купцы, лёгкие возки, кареты и снова купцы, купцы. Здесь было чисто, луж не было, купчишки хоть ещё и кутались в меха и пышные береты, но на ногах у них уже мелькали яркие, летние чулки и лёгкие туфли. Местные держались особняком, их было значительно меньше приезжих, собирались они ближе ко входу в ратушу. Туда и поспешил лейтенант. Его там хорошо знали, ему кланялись. И он, собрав вокруг себя многих городских купцов, сказал им, что надобны ему деньги, кредит на двадцать две тысячи талеров. И что под них даст он в залог свой дом и своё имение, что было в трёх милях вверх по реке. А кредит он хочет взять под два процента в месяц. Купцы дивились выгодности предложения, так как знали, что дом и имение главы городской стражи стоят много больше двадцати двух тысяч. Может, и на все двадцать восемь тысяч потянут. Они спрашивали, что за дело затеял лейтенант, но на этот вопрос лейтенант только улыбался и грозил купцам пальцем, явно не желая раскрывать секрета своего дела. Тогда одиннадцать негоциантов тут же учредили ссудную компанию, звали из магистрата чиновника, что ведает городской собственностью, двух нотариусов и попа со Святою Книгой. Чиновник магистрата писал им бумагу, что лейтенант городской стражи Вайгель есть честный житель города Хоккенхайма и не врёт, что ему принадлежит в городе дом и поместье за городом. На то есть запись в книге регистрации собственности. Затем лейтенант клялся перед попом на Святой Книге, что его собственность более нигде не заложена. И сам он долгов не имеет, а уже после всего этого была составлена нотариусами бумага ссудная на двадцать две тысячи талеров серебра земли Ребенрее. Под проценты месячные. И господин лейтенант торжественно её подписал. Торговые дела и дела коммерческие промедления не терпят.

Волков ещё только расплачивался в трактире за неплохой и недешёвый, съеденный им и его людьми обед, а господин лейтенант уже сидел в ратуше и считал свёртки с серебром, что в мешках приносили ему доверенные люди от купцов. Негоцианты всё ещё пытались выяснить, зачем лейтенанту столько денег, но он всё так же загадочно улыбался и не отвечал.