Хоккенхаймская ведьма - Борис Конофальский

Когда вернулись в трактир «Георг Четвёртый», там их встретил управляющий Вацлав, был он огорчён, кланялся и спрашивал:

— Господин кавалер, от чего же вы от нашей кухни отказались, неужто не по нраву вам она пришлась?

— Лучше я не ел, — отвечал кавалер, — даже у герцога де Приньи не так хороши повара, как у вас.

— Так отчего же вы нас презрели? — удивлялся Вацлав. — Отчего человек ваш, на нашей кухне добрую еду в мерзкие кушанья превращает?

Кавалер не нашёлся, что ответить, не мог же он сказать, что боится отравления. А вот Сыч, как всегда, был на высоте:

— Так мы из него решили повара сделать, пусть пока руку набивает, на ваших мастеров глядючи. Ничего, научится. Он у нас хваткий парень, хоть на вид и дурак.

— Сам ты дурак, — огрызнулся Ёган.

На это управляющий ничего сказать не смог, только удивился от души. И поклонился, показывая, что разговор закончен.

Голова от капель монаха к вечеру болеть перестала. Волков, Сыч, монах, Максимилиан, Ёган и даже Эльза — все сидели за столом в покоях кавалера, пили пиво, что принёс Ёган из другого трактира. За окном стало смеркаться, и кавалер велел зажечь все шесть свечей в обоих канделябрах. Монах читал свою книгу о тварях и ведьмах. Читал, и сразу переводил с языка пращуров. И чем дальше он читал, тем чаще кавалер смотрел на Эльзу. Она как будто вслух превратилась, ловила каждое слово монаха, а глаза её были широко раскрыты, вот только смотрели они куда-то в пустоту, вернее в стену.

«А на шабаше ночью, раз в год, они собираются и разоблачаются до гола, и так избирают старшую, что ими будет год править как королева, — читал брат Ипполит. — После чего славят Сатану и поют ему сатанинскую осанну, величают его своим единственным мужем, а всех других мужей лают козлищами и скотами, и поносят их. Пьют вина и запретные зелья, что сами варят, и грибы едят такие, что только они их ведают. А когда пьяны от зелий и грибов становятся, то зовут к себе козлов, и ослов, и псов, и ложатся с ними и противоестественный блуд творят. И кричат, что скоты им милее, чем мужи человеческие. А другие промеж ног берут себе мётлы, палки и чреслами по ним елозят, и оттого в раж входят и в буйство. И потом друг другу чресла лобызают и лижут».

Волков глядел на Эльзу, у девушки лицо каменное, сидит она глаза таращит в стену, и ему показалось, что ей кое-что знакомо из того, о чём читал монах. А вот все остальные, кто с ужасом, как Ёган или Максимилиан, а кто и интересом, как Сыч, слушали про ведьм. А Сыч даже произнёс мечтательно:

— Взглянуть бы на такое!

Монах оторвался от чтения, с укоризной поглядел на Сыча, тот скривился, как-бы извиняясь, но монах нашёл нужное место в тексте и стал читать, делая паузы и назидательно поглядывая на Фрица Ламме: «Коли найден ими будет муж, что видел их, то с ним поступят они по злому. Лишат одежд его, скопят, наденут ошейник или хомут, и будут ездить на нём, понукая плетью и палками, пока не загонят его до смерти. Или лишат одежд его, оскопят, и будут рвать бороду ему по волоску, и скоблить кожу в разных местах до мяса, и сыпать туда будут золу горячую и соль. И другие казни для мужей у них есть».

— Ну, что, хочешь ещё взглянуть на их сход? — иронично поинтересовался Волков.

Сыч кривился и махал рукой пренебрежительно, мол: «Да, ерунда всё это. Сказки».

Но жест этот выглядел ненатуральным и показным. Простым бахвальством. Волков улыбался, хотел ему напомнить, что было с ним, когда ведьму из Рютте брали, да не стал. Пусть бахвалится.

И тут в дверь постучали. Максимилиан пошёл к двери, открыл. На пороге стоял гостиничный слуга, он сообщил, что купец Аппель, желает видеть господина кавалера, если для того не поздно.

— Не поздно, — чуть подумав сказал Волков, — Максимилиан, идите, встретьте купца, Ёган, стань за моим креслом, оружие пусть наготове будет. Все остальные ступайте.

— И мне уйти? — удивился Сыч.

— Колет у тебя грязен, и сам немыт, ступай, не позорь меня, — был сух и холоден кавалер.

— Да я в углу постою, там и света нет, не разглядит он мою грязь, — говорил Фриц Ламме.

— Ступай, — настоял Волков.

Сыч обиделся, пошёл к двери, бурчал что-то. Но Волков был рад такой обиде, по-другому он и не знал, как заставить Сыча стирать одежду и мыться.

Купец Аппель был дороден, почтенен, носил бороду и аккуратную шапочку с «ушами», что носят почтенные горожане, те что образованы. Он поклонился, а Волков со стула не встал, невелика птица, ответил кивком головы. Указал рукой на стул, напротив себя. Приглашал садиться. Спросил:

— Изволите вина?

— Нет-нет, кавалер, отвлекать от дел вечерних вас не посмею, вечером все хотят покоя, зачем посетители вечером, — отвечал купец, подходя к столу.

Максимилиан стал за стулом Волкова. И он, и Ёган были при оружии, что на купца произвело впечатление.

— Чем же обязан я?

— Не вы мне обязаны, а я вам.

Волков с долей удивления наблюдал за купцом и тот пояснил:

— В моём заведении, я владелец трактира «Безногий пёс», вам был причинён урон. От того скорблю я.

— Ах, вот оно что, — понял кавалер. — Значит это ваш кабак, в котором обитала разбойница и ведьма Вильма со своей ватагой.

— Прискорбно, но это так, — извинялся купец. — Я о том скорблю.

— А вы о том не ведали, конечно?

— Что вы! Что вы! Конечно! Ни сном, ни духом. Разве я бы не запретил такое?

Он врал, и Волков чувствовал это, купчишка всё знал, и даже мог иметь долю с грабежа. А купец чувствовал, что Волков ему не верит и продолжал:

— Я уже погнал с должности приказчика Руммера, на место этого подлеца уже другого взял.

— Да, неужели? — язвительно спросил кавалер. — Как это хорошо. Может теперь у меня и голова престанет болеть, и рука быстрее заживёт.

Купец деланно улыбался шутке, но улыбка у него выходила жалкая, он сделал шаг к столу, полез в свой большой кошель и стал доставать оттуда и выкладывать на скатерть монеты, приговаривая:

— Во искупление, так сказать, в знак понимания ваших страданий. Надеюсь это поспособствует…

Чему это должно было поспособствовать, он не договорил, выложил монеты и замер, замолчал, ожидая реакцию кавалера. А реакция у кавалера была той, на которую и рассчитывал купец. Волков сразу узнал монеты, что лежали на краю стола. Это были великолепной чеканки папские флорины. Как о них говорили, самое чистое золото, что знает свет. Хоть и не велики они были, но цена их была весьма высока. Волков даже не знал, сколько талеров серебра можно просить за эти монеты. На скатерти сверкало шесть новеньких флоринов.

Кавалер встал, забрал у Ёгана свой пояс на котором висел меч и кошель, подошёл к столу, стой стороны, где лежали монеты, остановился, уставившись на купца, и сказал потом: