Хоккенхаймская ведьма - Борис Конофальский

Он и позабыл, что совсем недавно был слеп. Открыл глаза. И словно песка в них с размаху кинули. Зажмурился привыкая. Снова открыл. И жёлтыми пятнышками из темноты — они. Волков лежал в телеге тепло укрытый и смотрел на небо в звёздах. Глаза слезились, и рассмотреть эту пыль на небе он не мог, но он знал, что это звёзды. Голова болела, его тошнило, но не сильно. На голове за правым ухом что-то дёргало и саднило. И вся одежда под бригантиной была липкой. Стёганка пропитавшись кровью липла к коже, там, где рубахи нет. Старое, забытое уже чувство.

Монах и Максимилиан разговаривали, искали двор лодочника, в темноте сыскать не могли. Сыч тоже принимал участие в их разговоре, говорил им, где искать, но больше ныл и бранился их бестолковости, боялся, что слепым останется. Донимал монаха разговорами о лечебных глазных мазях. Волков подумал сказать ему, что уже видит немного, но не смог. Вернее говорить не хотелось совсем. Как-то тяжко было. И за ухом саднило, а вот лоб почти не болел.

Нашли, наконец, лодочный двор, цепной пёс разбудил лодочника.

Тот, малость, испугался, увидав телегу с ранеными людьми, но потом он и баба его стали помогать. Принесли тряпок чистых, грели воду, носили со всего дома светильники. Помогали вытаскивать Сыча и кавалера из телеги. Косились на Ёгана. Думали что мертвец, пока тот не стал буровить, что-то в пьяном сне.

А Сыч ныл и причитал, молил Бога, чтобы зрение вернул, пока монах ему не сказал:

— Хватит тебе уже, господин уже прозрел.

— Экселенц, вы уже видите? — с надеждой спрашивал Фриц Ламме.

— Вижу, — сипел кавалер, усаживаясь на табурет.

— Хорошо видите? — не отставал Сыч.

— Оставь господина, — строго сказал монах, — он изранен, ему сейчас не до разговоров. Прозрел он и ты прозреешь.

Монах осветил лицо Волкова, заглянул в глаза и ужаснулся:

— Господи, сохрани, Пречистая Дева.

— Что? — спросил кавалер.

— Красные все глаза, белого нету, ни одной кровяной жилы целой нет, я для вас с Сычом мазь сделаю, и капли сделаю.

— Когда? — тут же интересовался Сыч.

Но монах его проигнорировал, он осматривал голову кавалера:

— Лоб шить придётся? — спросил Волков.

Жена лодочника опрятная, спокойная баба, теплой водой и тряпкой смывала засохшую кровь с лица и шеи кавалера.

— Лоб пустое, — монах оглядывал его со всех сторон, — он у вас крепкий, два стежка и всё, а вот голову придётся шить, как следует, у вас её до черепа разрезали за ухом, от макушки и до шеи.

Теперь кавалер понял, откуда у него столько липкой крови за шиворотом.

Видно достал один из ударов ножа, что сыпались на него сверху.

— И руки тоже зашивать надобно, — продолжал брат Ипполит. — Тут стежок, и тут стежок, всё шить придётся. И на правой руке, вот тут, шить надобно. А эти порезы просто смажем.

— Экселенц, как же вас там кромсали-то? — Спрашивал Сыч. — Как вас не убили?

Волков этого не знал, и ответить не мог, не до похвальбы ему было сейчас. Плохо ему было. Но за него ответил Максимилиан:

— Господин одного из них убил, располосовал от плеча до пуза, а ещё и ранил кого-то. Я когда по лестнице к покоям шёл, так вся лестница в каплях была. И коридор.

— Ишь ты, а я и не помню ничего. — Говорил Сыч. — Ведьма нам в глаза порошок дунула, а потом люди пришли, ударили и всё.

— Ведьма? — Спросил Максимилиан. — Что за ведьма?

— Так, тихо вы, мешаете мне, — оборвал разговор монах. — Максимилиан, держи светильник вот здесь. Чтобы рану видно было. Господин, сейчас я буду волосы вам выбривать за ухом, наверное, больно будет, вы уж крепитесь.

Жена лодочника, он сам и Максимилиан держали светильники, напряжённо молчали, Сыч вздыхал, где-то недалеко храпел Ёган, а кавалер сказал монаху с трудом:

— Давай, брей. Мне не впервой.

Брат Ипполит преступил.

Зелье, что дал ему монах, было не снотворным, а чёрт знает чем. Выпил его кавалер на ночь и не уснул, а перестал существовать. Ни боли не чувствовал, ни снов не видел, не слышал ничего.

Только уже за полдень открыл он глаза, как из омута вынырнул.

В сарае холодно было, хоть укрыт он был изрядно, а всё равно холод его доставал. Полежал немного он, прислушиваясь к себе, боли особо нигде не почувствовал. Саднила рана за ухом. Да рука правая малость побаливала. Ничего особенного. Позвал хрипло:

— Есть кто?

Тут же вылез снизу Сыч, заглянул к нему в телегу:

— Очнулись, экселенц? Хорошо. А то лежите словно покойник, не дышите даже. Я уж вас и позову, и пошумлю, а вам всё ничего.

Волков с ужасом глядел на Фрица Ламме, вернее на его глаза. Глаза у того и впрямь были ужасны. Белков в них не было, зрачок, словно в крови плавал. А по краям и на ресницах каплями желтело что-то, то ли гной, то ли ещё дрянь какая.

— У меня что, такие же глаза как у тебя? — спросил кавалер.

— Красные, экселенц, у вас глаза, но видать не такие как у меня, я то ближе к этой твари стоял, мне оно, конечно, больше зелья досталось.

— А жёлтое на глазах, что?

— А, ну то монах мазь сделал, сказал мазать, я и вам помажу.

Сыч буквально нависал над Волковым и тот сказал:

— Уйди, смотреть на тебя страшно.

— Да уж, красоты во мне мало, — Сыч даже улыбнулся. — Зато живы, экселенц.

— Помоги подняться.

— Давайте.

Кавалер стал вылезать из телеги, Сыч ему помогал, тут сразу и рука правая заныла. Он глянул на неё. Глубокий порез возле мизинца. Монах сшил его одним стежком, но рана покраснела, рука чуть припухла. То было нехорошо. А ещё, как он встал, голова заболела как-то разу.

— Где монах? — спросил кавалер.

— На рынок с Ёганом поехали, травы покупать, он сказал, что вас мутить будет, и голова будет болеть. Лекарства вам потребуются.

Мутить его не мутило, и хотя ему не хотелось есть, он произнёс: