Красный Дракон - Томас Харрис

В нос ему вдруг ударил запах капусты и тушеных томатов. Он поежился, хотя в комнате было тепло. В тот вечер он работал со спортивными снарядами дольше обычного.

На стене мансарды в комнате, где он занимался гимнастикой и где лежали гантели и штанга, висело большое зеркало в рост человека. Оно было единственным в доме, и здесь он мог с удовольствием разглядывать свое сильное тело. На лицо во время занятий он надевал маску.

Под гладкой кожей перекатывались литые мускулы. В сорок лет Долархайд мог бы с успехом участвовать в атлетических соревнованиях. Однако он был не доволен собой.

На этой неделе он случайно увидел картину Блейка. Увиденное явилось долгожданным откровением.

Он смотрел на большую цветную фотографию в журнале «Тайм», в статье о ретроспективной выставке картин Блей-ка в Лондоне, в галерее Тэйт. Картина «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет» была прислана на выставку Бруклинским музеем.

Критик «Тайм» писал: «всего несколько произведений западного искусства излучают столь демонический заряд сексуальной энергии…» Но чтобы ощутить это, Долархайду вовсе не нужно было читать статью.

Несколько дней он носил репродукцию с собой, фотографировал и увеличивал ее в фотолаборатории по ночам. Возбуждение не покидало его. Он прикрепил картину рядом с зеркалом в гимнастической комнате и смотрел на нее во время упражнений. Ему удавалось заснуть только доведя себя до полного изнеможения. Порой разрядку приносил просмотр медицинских пленок.

Уже с девяти лет Долархайд знал, что он одинок и всегда останется одиноким, хотя такой вывод скорее подходит сорокалетним. Теперь же, к сорока, он был охвачен фантазиями — яркими, свежими, по-детски непосредственными. И это позволило ему подняться над одиночеством.

В том возрасте, когда большинство людей начинает страшиться своего одиночества, Долархайд понял: он одинок, потому что уникален, потому что второго такого, как он, нет на свете. И у него есть долг, особая миссия. Только следуя своему истинному предназначению, которое он так долго не осознавал, идя по тому единственному пути, от которого так долго воздерживался, он сможет Осуществиться.

Дракон на картине был повернут к зрителю спиной, но чем больше Долархайд об этом думал, тем яснее представлял, как выглядит его лицо.

Просмотрев в очередной раз медицинские пленки и одушевленный великими помыслами, он теперь широко разинул рот, чтобы вставить бабушкины челюсти. Они плохо подходили к его деформированным деснам и вызывали спазмы челюстных мышц.

По вечерам он тренировался, вонзая зубы в кусок жесткой резины, и скоро мышцы стали выпуклыми и твердыми, как орехи.

Осенью 1979 года Фрэнсис Долархайд снял часть своих довольно значительных сбережений и взял у Гейтвея трехмесячный отпуск. Он поехал в Гонконг, прихватив с собой бабушкины зубы.

Когда он вернулся, рыжеволосая Эйлин и остальные сослуживцы в один голос заявили, что отпуск пошел ему на пользу. Он хранил молчание. Сотрудники вряд ли обратили внимание на то, что Долархайд больше ни разу не воспользовался ни раздевалкой, ни душем — он и раньше пользовался ими редко.

Зубы бабушки возвратились в стакан, стоявший у изголовья ее кровати. Свои новые зубы он запер в верхнем ящике стола.

Если бы Эйлин могла увидеть его перед зеркалом — с новыми зубами, татуировкой, блестевшей в ярком свете гимнастической комнаты, — она, несомненно, закричала бы от ужаса. И лишилась чувств.

Время настало, но не следует торопиться. У него впереди вечность. Через пять месяцев он выбрал Джекоби.

Джекоби стали первыми. Они помогли ему, возвысили его, позволили испытать блаженство Превращения.

Затем последовали Лидсы.

Теперь, когда его Сила и Слава возросли, а благодаря инфракрасной пленке появилась возможность добиться большей интимности, наступила очередь Шерманов.

Будущее сулило так много.