Красный Дракон - Томас Харрис

Долархайд, не глядя, перевернул страницу, будто снимок не имел к нему никакого отношения и уж тем более не интересовал его.

Он просмотрел собранные в альбоме газетные вырезки. Самые ранние из них сообщали об исчезновении пожилых женщин в Сент-Луисе и Толедо. Место между вырезками заполняли комментарии Долархайда, сделанные тонким, изящным почерком, напоминавшим почерк Уильяма Блей-ка, которым были подписаны его гравюры.

К полям страниц крепились высохшие полоски скальпов с развевающимися волосами — точно фантастические кометы, залетевшие в Книгу Судеб.

Специальный раздел был посвящен газетным материалам об убийстве Джекоби и Лидсов. В кармашках на соответствующих страницах помещались отснятые им слайды и фильмы.

До сообщения об убийстве в Атланте кличка «Зубастый пария» не проникала в прессу. Во всех вырезках, касающихся убийства Лидсов, это прозвище было подчеркнуто жирной красной чертой. Теперь Долархайд сердито прошелся красным фломастером по новым вырезкам.

Для статьи из «Отечественных сплетен» он отведет отдельную страницу, хотя для этого ее придется еще немного подрезать. Стоит ли вклеивать снимок Грэхема?

Слова…

«Для душевнобольных», сопровождавшие снимок, покоробил Долархайда, которому всегда было неприятно упоминание о местах заточения. Лицо Грэхема ничего не говорило ему. Пока он отложил фотографию в сторону.

Но Лектор… Лектер другое дело, хотя это, конечно, не лучший снимок доктора. О, в коллекции Долархайда были и другие его снимки. Он достал из шкафа коробку с фотографиями. Вот эта появилась в газетах сразу после ареста Лектора. Как выразительны его глаза! Впрочем, и этот снимок по-настоящему недостоин доктора. По мнению Долархайда, наиболее полно смог бы выразить облик Лектера, его сокровенную суть, портрет в стиле придворной живописи позднего Возрождения. Ведь только Лектеру дано понять и оценить по достоинству все величие и славу Преображения Долархайда.

Долархайд чутьем угадывал, что Лектер, как и он, знает, что жалкие людишки, которые, умирая, способствуют твоему Преображению, всего лишь химеры. Глубочайшее заблуждение считать, что они как и ты состоят из плоти. Нет, они лишь призрачное свечение, воздух, цвет, звуки и так далее. И все это перестает существовать, когда ты переводишь их в иное состояние. Они лопаются, как воздушные шары, наполненные краской. Только для Великого Преображения и потребны их ничтожные жизни, за которые они так цепляются, ползая у него в ногах.

Долархайд научился переносить их вопли как нечто, неизбежно сопутствовавшее его Преображению, как мирится скульптор с тем, что, работая, вечно обсыпан каменной крошкой и пылью.

Лектер понимает, что их дыхание и кровь — единственные элементы в природе, способные питать его Преображение. Источником света является горение, а кровь и плоть людей ляжет на алтарь его Преображения.

Как хорошо было бы встретиться и поговорить с Лектером, обменяться впечатлениями, знакомыми лишь им обоим, испытать блаженство единения мыслей и чувств. Лектер узнает его, подобно тому, как Иоанн Креститель узнал идущего за ним. Он воцарится на пьедестале, воздвигнутом Лектором, как в «Апокалипсисе» Блейка Дракон воцарился на магическом числе 666. И, когда умирая, Лектер в последнем вздохе сольется с Драконом, он, Долархайд, должен запечатлеть на пленке этот священный акт.

Долархайд надел резиновые перчатки и подошел к письменному столу. Он сорвал с купленного им рулона туалетной бумаги верхний слой и выбросил его. Затем оторвал еще полосу и сел за письмо Лектеру, аккуратно придерживая левой рукой тонкую бумагу.

По тому, как человек говорит — никогда нельзя наверняка судить, как он пишет. Речь Долархайда была неуклюжей и нескладной из-за его физических недостатков, подлинных и мнимых. А потому контраст между его речью и манерой письма был разителен. Но ему все равно казалось, что самое главное так и не удастся выразить на бумаге.

Он мечтал получить ответ от доктора. Лектор должен подать ему какой-то знак, прежде чем он отважится поведать ему о главном.

Но как переслать письмо? Он порылся в коробке с вырезками о Лекторе, в который раз их перечитал, и внезапно ему в голову пришла простая мысль.

Он закончил письмо. Перечитал его, и оно показалось ему чересчур робким и неуверенным. Подписался «Горячий поклонник».

Несколько секунд размышлял над этой подписью. Да, так и есть — горячий поклонник. Он гордо выпятил подбородок.

Рукой в перчатке он вынул изо рта зубной протез и положил его перед собой.

Верхняя челюсть имела весьма необычный вид. Сами зубы были ни чем не примечательны: белые, ровные, но ярко-розовая пластмассовая десна своими шишковатыми выпуклостями и впадинами воспроизводила строение его челюсти. Гибкая пластина с подвижным клапаном наверху позволяла ему при разговоре закрывать мягкое небо.

Он подвинул к себе небольшой футлярчик. Там находился еще один протез. Пластина для прикрытия мягкого неба на этом отсутствовала, хотя форма десны была такой же бугристой. Темные пятна засохшей у корней зубов крови издавали тошнотворный запах. Этот протез был точной копией бабушкиной искусственной челюсти, лежавшей в стаканчике возле ее постели.

Ноздри Долархайда затрепетали, учуяв запах крови. Растянув губы, он вставил протез, провел языком по зубам. Потом сложил письмо и сжал его в зубах. Когда развернул сложенный листок, подпись «Горячий поклонник» обрамлял овальный след прикуса, его личная печать, скрепленная кровью.