Ева - Артуро Перес-Реверте

Когда Фалько закрыл дверь, Ева сделала несколько шагов по номеру, разглядывая его, и остановилась у балкона. Все это – очень медленно. Потом, так и не повернувшись к Фалько, уставилась на панораму ночного порта. Оба не произносили ни звука.

– Я спрашивал себя… – начал наконец Фалько.

– А я – нет. Ни о чем, – перебила она.

Снова замолчали. Ева наконец обернулась к нему и задумчиво повторила:

– Ни о чем.

Номер, освещенный единственной лампой в изголовье кровати, тонул в полумраке. На измятом покрывале были разложены документы и записи – кое-что принадлежало Хуану Трехо, – которые Фалько просматривал до этого. Свет падал на Еву со спины, оставляя половину фигуры в темноте и обводя контуром ее профиль под узкополой шляпой мужского фасона. Глаза с ненакрашенными ресницами и рот без следа губной помады выдавали славянское происхождение. За эти четыре месяца волосы у нее отросли. На ней были кожаный жакет и серая юбка. Шелковая косынка на шее, туфли на низком каблуке.

– Это должно было случиться, – сказала она.

– Конечно.

– Рано или поздно.

– Да.

Она посмотрела на пистолет, который Фалько все еще держал в руке.

– Я не собираюсь тебя убивать.

Если это была шутка, то произнесла она ее без улыбки.

– Пока, – добавила Ева через минуту.

Она была очень серьезна, как человек, уверенный в себе и знающий себе цену. Обстоятельно и изучающе осмотрела Фалько с головы до ног, а теперь взглянула ему в глаза. Тот вытащил из браунинга обойму и патрон из ствола и все это положил в ящик – и вовсе не для демонстрации доверия, а чтобы не оставлять у нее на виду заряженный пистолет. Она, кажется, поняла – по губам ее скользнула едва заметная в полутьме улыбка. Фалько спросил себя, при оружии ли она.

– Тот же самый браунинг, что был у тебя тогда?

– Тот же, – ответил он, чуть помедлив.

– И часто ли приходилось пускать его в ход с тех пор?

Он промолчал. Они стояли лицом к лицу и не сводили друг с друга глаз. Между ними было не больше трех шагов.

– С тех пор много всякого приключилось, – сказала она.

– Ты все это время была в Испании?

Она ответила не сразу. Склонила голову к плечу, как бы раздумывая, стоит ли отвечать. Потом как-то безразлично пожала плечами:

– Да, почти все время.

– Я кое-что узнал о тебе: Коваленко, управление специальных операций… «Маунт-Касл» и все прочее.

– Я тоже кое-что знаю про тебя.

Теперь улыбнулся Фалько – впервые за все это время:

– Немудрено… Маленький театр военных действий… Театрик.

– Крошечный.

Ева перевела взгляд на бутылку:

– Налей чуточку.

Фалько подошел к бюро, взял чистый бокал и наполнил его на два пальца от дна.

– Сифона нет.

– Нет – и не надо.

Он протянул ей бокал, и руки их соприкоснулись. Ногти у нее остались такими же, как он их запомнил, – короткие, обкусанные, без маникюра и лака, в пятнышках никотина.

– Хочешь присесть? – Фалько показал на стул.

– Нет.

Она сняла шляпу – в свете лампы на столике золотые блики заметались по белокурым прямым волосам, уже почти закрывавшим уши и шею. Под жакетом, как прежде, угадывались крепкие плечи. Фигура пловчихи, вспомнил он.

Ему показалось, что она не похожа на ту женщину – измученную, лихорадящую и затравленную, – которую он вез на машине в Португалию. Ева снова стала такой, как в Картахене, когда живы еще были брат и сестра Монтеро, которых потом – по разным причинам – предали и обрекли на смерть вместе с двадцатью другими людьми. Ева Неретва, Ева Ренхель. Внедренный агент, пустивший пулю в голову Хуану Портеле, чтобы избежать разоблачения. Женщина, которая отстреливалась на берегу от преследователей, прикрывала отход Фалько в ту ночь, когда все покатилось к черту в зубы и ничто уже не могло спасти Хосе Антонио Примо де Риверу.

– Зачем тебе в Россию?

Она посмотрела на него с легким удивлением, словно он допустил бестактность:

– Получила задание. Точно так же, как ты.

– Я кое-что знаю об этих поездках. И говорю не о золоте.

Она взглянула на него не без издевки. И даже придержала руку, подносившую бокал ко рту.

– В самом деле?

– Да. Не все, кто уехал, вернулись.

Фалько знал, о чем говорил. Адмирал рассказал ему, что НКВД чистит ряды своих агентов в Испании и в других странах. Их вызывают в Москву, и некоторые, подписав все, что от них требуют, и признавшись, что стали пособниками империализма, оказываются в лубянских подвалах.