Ева - Артуро Перес-Реверте

Фалько провел ночь у Мойры Николаос, потому что отелю не доверял – там его могли прищучить и красные, и международная полиция. Но в комнатке, которую Мойра ему предоставила, предварительно промыв и смазав йодом его порез, он почти не спал. Коротал время в компании бутылки коньяка, в прошлый раз так и не тронутого моряками, курил одну сигарету за другой, держа под рукой пистолет и саквояж с деньгами.

Пепельный свет падал на усталое, небритое лицо Фалько, который у окна смотрел на серую поверхность моря, где на горизонте уже мало-помалу начинала проступать темная линия испанского побережья. В этот час неизменно посещали его только безотрадные воспоминания – унылые причалы, железнодорожные станции, перестук колес у тонущих в тумане перронов, мокрые от дождя шоссе и грохот приклада об пол в тот миг, когда пограничники проверяют фальшивые документы. Неуверенность, опасения… Порой даже страх.

А потом провал делает все совершенно невыносимым.

Он подумал об адмирале, и сейчас же занимающийся день стал еще серей и угрюмей.

Лишь когда первые лучи позолотили далекий берег, Фалько оторвался от окна и пошел в гостевую ванную. Мойра сохранила там все туалетные принадлежности покойного мужа, так что можно было вымыться и выбрить квадратный подбородок, покрытый синеватой щетиной. Фалько зачесал назад блестящие черные волосы и долго рассматривал в зеркале обведенные кругами глаза. Ни одна женщина не назвала бы меня в это утро красавчиком, подумалось ему. Да уж, случались в моей жизни рассветы повеселее. Потом Фалько сменил повязку, надел сорочку, завязал галстук. И через минуту был готов к выходу.

В коридоре пошел на запах свежесваренного кофе и оказался в гостиной, где за обильным и разнообразным завтраком сидела ненакрашенная Мойра. Волосы ее были спрятаны под тюрбан, голые загорелые ноги выглядывали из-под кимоно. Фалько, не произнося ни слова, присел к столу и налил себе стакан теплого молока.

– Что теперь будешь делать? – спросила женщина.

Он помедлил с ответом, вытаскивая из кармана свой кофе-аспирин. Тем более что ответа у него не было.

– Не знаю. – Он сунул таблетку в рот, разжевал, морщась от горечи, и запил глотком молока. – Задание провалено.

– Совсем?

Фалько откусил кусочек подогретого хлеба:

– Почти.

Мойра смотрела на саквояж, который Фалько снова пристегнул к забинтованному запястью.

– Что-нибудь можешь мне рассказать?

– Немного. – Он отхлебнул еще молока. – Разве что не раскусил одного морячка… И он оказался совсем не таким, как казался.

– Ты про этого бородача?

– В том числе и про него…

– Вот как… Что же, сочувствую тебе.

– Я с ним перемудрил.

Мойра поверх ободка чашки глядела на него с интересом:

– На всякого мудреца, как известно…

– Это верно.

– Выкрутишься. Тебе не привыкать.

– И это верно.

– Вернуть тебе деньги?

– Глупости не говори.

Мойра поставила чашку и, освободив руку, подала ему запечатанный конверт.

– Тут заходил этот жутковатый человечек, с которым ты вчера явился… Вот – оставил тебе.

Фалько ножом вскрыл конверт. Четким, почти по-женски изящным почерком Пакито Паука, в английской манере, когда пишут, не отрывая пера от бумаги, на листке бумаги было выведено всего несколько слов:

Интересные новости. Жду тебя в моем пансионе. Поторопись.

Мойра наблюдала за Фалько. Когда он спрятал листок в карман, чуть улыбнулась:

– Знаю-знаю, что значит, когда у тебя такое лицо, мой милый.

Теперь пришел черед улыбнуться и ему. Впервые за сегодняшнее утро.

– Ну, и что оно означает?

– А то, что в конечном счете тебе безразлично, выиграл ты или продулся. И сейчас, и раньше так было. А важно тебе на самом деле одно – регулярно получать такие вот конвертики.

– Входи, не заперто, – сказал из-за двери Паук.

Стиль номера вполне соответствовал испанскому названию пансиона – «Карменсита», – стоявшему на улице Таннери возле туннеля, прорытого от порта к центру города, и невдалеке от «Континенталя», где жил Фалько. Сменив костюм на халат цвета бордо с перламутровыми пуговицами и шелковым воротником, Паук лакировал ногти, сидя на кровати между яркой жестью печенья «Кроуфорд» и вороненой сталью длинноствольной «астры-9». При виде Фалько он произнес только одно слово: