Забыть нельзя помнить - Агата Горай

Битый час я кручусь около родительского дома, не решаясь войти, да и уверенности в том, что мне необходимо сейчас здесь быть, с каждой минутой становится все меньше. Меня разрывают противоречия – любовь и ненависть, прощение и месть, боль и… боль. В душевной схватке побеждает боль. Я решаюсь войти в дом и, отворив калитку, тут же встречаюсь глазами со стоявшим на крыльце отцом. Я вижу его лишь секунду, но этого достаточно, чтобы понять – от того огромного всемогущего рыжего медведя, которым он всегда жил в моей памяти, осталась только прохудившаяся шубка. В отце больше не было мощи и силы, дарованной самой природой, а рыжая грива превратилась в некрасивую редкую ржавую шевелюру.

Я замираю, но секундной вспышки в голове с фрагментом, как они с матерью хоронят моего ребенка, хватает, чтобы я двигалась дальше.

Когда я вхожу в дом, мне кажется, что и не было этих десяти лет, все в доме оставалось на своих местах, а в воздухе витает любимый цветочный аромат духов моей матери.

В кухне я не обнаруживаю ни праздничного стола, ни гостей. Неуверенно шагаю дальше. Я уже не знаю, как буду расправляться с отцом и матерью, хотя ехала с мыслью о том, что молниеносно перережу им глотки и исчезну из этого проклятого поселка навсегда. С каждым шагом по полу, на котором я училась ползать и ходить, меня покидает уверенность действовать и привести в исполнение задуманное. Меня начинает бить озноб, и я почти уверена, что не смогу, что взгляну им в глаза и просто вычеркну их из своей жизни, что выше моих сил нарушить заповеди Прокоповны – быть хорошим человеком. Я не убийца, я не в силах лишить жизни человека, но стоило мне распахнуть дверь в кабинет мамы…

Все решили за меня.

Возле маминого рабочего стола стоят два кресла – к одному из них привязана она, на другом, сжимая в руках ружье, сидит отец. Я не успеваю ничего сообразить, когда из уст отца звучит:

– Прости нас, родная.

А из маминых:

– Как же я вас всех ненавижу!

Сначала до меня долетают брызги крови вместе с кусочками мозга из развороченной выстрелом маминой головы, затем папиной. В этот миг я превращаюсь в камень, в голове проносится одна только мысль: «Почему не я нажала на курок?!» Со мной не случается никакой истерики, за что стоит поблагодарить мамину прощальную речь. Все встало на свои места – она ненавидела, а поэтому все объяснимо и логично. Я подхожу к телам родителей и, глядя на то, что от них осталось, пытаюсь возродить в себе хоть какие-то воспоминания, которые вытолкнут из меня наружу слезы, но их нет. Чувствую себя бездушной тварью, но оплакивать мне нечего. В памяти нет теплых семейных вечеров, крепких родительских объятий и поцелуев, заботливых родительских наставлений и добрых напутствий, нет самого важного – любви. Мать всегда держала меня на расстоянии, а отца никогда не было дома, и здесь и сейчас мне не было больно оттого, что их больше нет, – мне не о чем было сожалеть, нечего было оплакивать, и недоставать мне их точно не будет. Люди, подарившие мне жизнь, были холодными и пустыми, далекими и непонятыми, я чувствовала большую утрату, когда в далеком детстве Костя и его компания отнимали у меня очередную подаренную мамой куклу, нежели сейчас.

Брызги крови перепачкали весь бесценный кабинет мамы, которая неплохо для своих лет сохранилась (я успела это заметить), в отличие от осунувшегося отца. Мой взгляд опускается на лужи крови под стульями, и в голове снова срабатывает вспышка…