Забыть нельзя помнить - Агата Горай

– После выписки из больницы я не отправилась домой, этого не требовали медицинские показатели. Я провела на раскопках еще чуть больше месяца, за которые не приняла ни единой пилюли, и к сентябрю окончательно сформировалась полная и четкая картина всего случившегося в середине восьмидесятых. Прожитых после лет будто и не было никогда, по крайней мере, они не имели значения. Поначалу мне хотелось укоротить собственную никчемную жизнь. Я несколько раз хваталась за таблетки, лезвия и становилась на карниз, так невыносимы были воспоминания, но… В голове постоянно звучала история няни родом из детства, мне не хотелось вечно блуждать в темноте, а «приглашения» от Бога я не получала. Мне не хотелось жить, зная, чья кровь течет по моим венам, но и умирать от собственных рук было страшно. В конце концов я поняла, что нет в том моей вины, что я дочь чудовищ. Я засыпала и просыпалась с одной только мыслью – отплатить такой же невероятной монетой. Я ревела ночами, будто дикая кошка, на глазах у которой жарили и поедали ее котят. Оказалось, степень боли не имеет срока давности, будто она была законсервирована и сохранила вкус и аромат того жуткого дня. Я ощущала остроту потери, будто все, что произошло со мной десять лет назад, случилось буквально вчера. У меня даже начало сводить низ живота. В октябре… В октября у мамы был день рождения, юбилей, на который меня любезно пригласили. Шестьдесят лет как-никак, веский повод позвать впервые за десять лет дочь домой. И я согласилась. К тому времени я уже знала, как поступлю, и четко представляла последние минуты жизни собственных родителей.

– Боже мой, Кирочка, как же ты с ума не сошла?! Боже мой, подумать только! – Наполняя уже и не сосчитать какую по счету рюмку, причитала слегка хмельная Лида. – Знаш, я вот и говорила тебе, что прикончила бы таких сволочей не глядя, но… Но я бы лучше сама умерла, чем пережила то, что довелось тебе. Мои предки тоже ведь не подарки судьбы, родителей не выбирают, но смогла бы ли я их убить? Вопрос. А ты… Бедный ребенок!

Ставлю на стол рюмку и выхожу в коридор за своим рюкзаком, чтоб вытащить на свет божий очень важный документ.

– Я тоже не знаю – смогла бы? – Лида растерянно хлопает ресницами, а я протягиваю ей сложенный в несколько раз листок. – Вот, мой билет на волю. Прочти, чтоб я не с этого начала, а я, пожалуй, выйду покурю, если ты не возражаешь. Угостишь сигаретой?

– На балконе все есть – и сигареты, и пепельница, и зажигалка. – Лида жадно впилась глазами в строки, написанные два года назад рукой моего отца, а я бесшумно исчезла за дверью.

– Твою ж мать! Да что ж они за люди-то такие?! – донеслось до меня из кухни, когда я уже была на полпути к ней. – Да как такое возможно вообще?! Как можно изловчиться и убить себя так, чтоб за это осудили и без того уничтоженную дочь? Господи, не впервые я сомневаюсь в твоем существовании, но, похоже, ты либо слепоглухонемой, либо игры у тебя покруче дьявольских! А скорее всего, и нет тебя вовсе! – кричала во все горло Лида, не забывая вскидывать руки к небесам.

– Да не гневи ты его, – усаживаясь на свое место, проговорила я. – По правде говоря, я ведь сама не сопротивлялась и ничего не оспаривала. Для следователя все было ясно, как божий день, а я приняла это наказание покорно только потому, что много лет назад успешно избежала его за другое преступление.

– Как это? Что еще за преступление? – Дрожащими от гнева руками Лида вернула мне письмо. – Ты, милая, либо еще та сказочница, либо по твоей истории жизни нужно сериалы снимать – «Санта Барбара» отдыхает. Если б я не встретила тебя сегодня у «Касатки», я бы ни за что не поверила большей половине твоих россказней, встреться мы где-нибудь в другом месте.