Черная линия - Жан-Кристоф Гранже

— О да, спасибо, я…

— Марк Дюпейра, — перебил ее Венсан, по-дружески обнимая за плечи рыжеволосого. — Мой лучший друг. И самый крутой журналист из всех, кого я знаю. Мы с ним пуд соли съели, но это было давно.

Мужчина согнулся в приветственном поклоне.

— А вы в какой газете. работаете? — спросила она.

Ей ответил Венсан:

— В журнале «Сыщик». — Он подмигнул своему другу. — Хроника чрезвычайных происшествий.

— Я… я о таком не слышала, — призналась Хадиджа.

Журналист снова пригладил волосы:

— Немного потеряли.

Хадиджа ненавидела людей, которые охотно занижали себе цену. Как правило, за этим скрывалось исключительное тщеславие. Как будто бы в прошлой жизни они стоили гораздо больше. Или как будто они ставили себя так высоко, что могли не обращать внимания на собственное существование. С ужасом она почувствовала, что уже готова защищать этого типа от него самого.

— Охотник за преступлениями, — продолжал Венсан. — Любитель окровавленных трупов. Господин Дюпейра мог бы возглавить одну из лучших редакций в Париже, но нет: он предпочитает проводить жизнь в залах суда присяжных и кочевать с одного места преступления на другое…

Хадиджа больше не слушала. Она вдруг поняла, что воспринимает все детали более остро, что они вибрируют, буквально поют в ней. Чистота голых зеленоватых стен студии; запах лака для волос; тяжесть серебряных украшений на коже… Каждое ощущение выкристаллизовывалось, набирало силу. Мгновение замирало. Она знала эти симптомы, это тайное бурление во всем своем теле. Вен-сан снова пришел на помощь:

— Мы еще не закончили, надо продолжать. Размытость не любит остановок.

Он хлопнул в ладоши:

— Перерыв окончен! Арно: свет в порядке?

Хадиджа проводила взглядом Венсана, устремившегося к площадке. Несмотря на огромный вес, он оставлял за собой какой-то лихорадочный, люминесцирующий след. Марк прошептал:

— Идите. Он ждать не любит.

Хадиджа улыбнулась и попыталась найти какие-то ответные слова. В голову не пришло ничего. Вот черт! Она вернулась на площадку. Визажист, размахивая своими кисточками, остановил ее возле юпитеров. Она непроизвольно бросила взгляд в темноту. Она готова была поклясться, что журналист наблюдал за ней, но с каким-то озабоченным, почти недовольным видом. «Наркоман», — снова подумала она. Человек во власти наваждения, которое никто не в силах разделить. И она почувствовала, как ее охватывает жар…

Визажист наконец отпустил ее. Она вышла на площадку. Ее не покидало изумительное ощущение, будто она — принцесса, на которую обращены все взоры. Венсан скомандовал:

— В ту же позу, по-турецки. Все очень чисто. Покажи свою сторону «дзен».

Хадиджа улыбнулась этой новой глупости и повиновалась. Она словно парила, захваченная новыми, переполнявшими ее ощущениями. Летучая влага, легче воздуха.

И вдруг, несмотря на ее веселье, несмотря на юпитеры, все померкло. Она вспомнила о своей собственной тайне.

О проклятии, запрещавшем ей любить.

Индейский ожог.

Так маленькие девочки называли «пытку», которой они подвергали друг друга. Запястье жертвы сжимали обеими руками и поворачивали их в разные стороны, что вызывало ощущение болезненного жжения.

Индейский ожог.

Подходящее название для пытки. В детстве Хадиджа всегда представляла себе индейцев, трущих друг о друга кусочки дерева над кучей сухих листьев: сначала появляется тонкий дымок, потом несколько искорок…

Именно это она чувствовала, занимаясь любовью. Страдание, когда мужчина входил в ее тело. Трение тканей, остававшихся сухими, готовыми воспламениться. Она советовалась со многими гинекологами. Диагноз оставался неизменным. Отсутствие вагинального секрета. При этом — никакой патологии. «Все идет от головы», — повторяли ей.

Серьезно? Врачи говорили ей о фригидности, о блокаде, о терапии… Ей прописывали лекарства, мази, «если вдруг понадобится», и при этом подсовывали адрес специалиста — психиатра-сексопатолога.

Хадиджа соглашалась, не уточняя, что уже пять лет ходила к психоаналитикам, что позволило ей «преодолеть» кое-какие последствия перенесенных травм. В частности, воспитания, прошедшего под знаком героина. Но годы копания в самой себе не смогли ничего сделать с огнем. Хадиджа все еще горела. Она высохла навсегда. Настоящая пустыня, усеянная костями мертвых животных, выбеленных солнцем.

И при этом она часто влюблялась. Ей хватало взгляда, улыбки в аудитории. Или даже в супермаркете. В такие моменты она чувствовала себя совсем больной, как при гриппе. Она воспринимала любовь как неясное, успокаивающее излучение, заполнявшее ее грудь, обволакивавшее все ее тело. Красный коралл: таким она представляла открывавшееся в ней желание. И конечно, она пользовалась неизменным успехом. Настоящая царица Савская, берущая в плен мужчин. Но очень скоро они понимали, что что-то не ладится. Их безошибочный инстинкт, позволявший им избегать любых осложнений, подсказывал, что Хадиджа не такая, как другие. Слишком непонятная, слишком сложная…

— Эй, Хадиджа! Что с тобой? В последний раз прошу тебя: встань. Как по-твоему, это возможно?

Она повиновалась. Между двумя вспышками она попыталась еще раз рассмотреть рыжего. Он все еще там? Он смотрит на нее? Она чувствовала, что загадочный журналист притягивает ее. И в то же время словно какие-то датчики сигнализировали ей об опасности: какой-то одержимый, безразличный к окружающим, зацикленный на своих идеях.

— Теперь повернись. Стоп! Вот так, на три четверти… Очень хорошо.

Она напрасно вглядывалась в тень за зонтами: никого.

— Хадиджа? Черт. Можешь мне улыбнуться пошире, а?

Она только что заметила его, он стоял возле просмотрового стола. И в тот самый момент, когда она его увидела, случилось чудо. Любовная сцена, подобной которой не было ни в одном из столь любимых ею египетских мюзиклов.

Думая, что никто его не видит, журналист стащил одну из ее фотографий и сунул себе в карман.